Франчиска
Шрифт:
Как-то утром (это было во время каникул) мне довелось услышать разговор между матерью и Петрашку. Мне показалось, что разговор этот звучит как-то странно. Поскольку и мать и Петрашку были абсолютно спокойны, я решила, что необычность их тона — всего лишь игра моего воображения. Тут же забыв об этом, я вышла во двор где на цементных ступеньках лестницы меня поджидали друзья с соседней улицы. Через час мы перешли играть в передний двор, где находились старые склады, разрушенные деревянные сараи, заваленные самым невероятным хламом. Нас притягивал полумрак этих деревянных пещер, где мы сооружали подземные ходы и тайники. Укрываясь от ровного и яркого дневного света, здесь мы стремились создать для себя таинственный и совершенно обособленный мир. Эти прогнившие склады мы уже знали вдоль и поперек, но воображали, что где-то, в каком-нибудь еще неведомом нам уголке находится что-то совершенно неожиданное, и, хотя мы облазили эти склады сверху донизу много раз и не нашли ничего особенного, наша вера в таинственное оставалась непоколебимой. В этих сараях мы придумывали самые различные игры: то мы пробирались по подземным ходам, проделанным нами, то отсиживались в неприступных башнях. Во время всех этих игр среди полутьмы, рассеченной пыльными полосами света, каждому нашему движению и жесту придавало особую многозначительность существование
В тот день, выбравшись из своей крепости, чтобы наполнить водой старое ведро и снова отнести его к себе в засаду, я увидела отца, который разговаривал с незнакомым человеком в шапке и синих полотняных штанах, похожим на мастерового. Отец стоял, прислонившись спиной к одному из трех молодых персиковых деревьев, которые росли во дворе, а мастеровой сидел перед ним на низенькой деревянной скамеечке и что-то чертил палкой на песке. Через некоторое время я снова вышла из сарая и увидела, как они измеряют плотницким метром стену позади мельницы. В этот момент во двор вышел Петрашку, одетый в свой неизменный белый запыленный халат, и все трое стали о чем-то разговаривать. Иногда до меня доносился сдержанный смех Петрашку. У Петрашку, кроме крутого и ясного лба, о котором я уже упоминала, примечательными были необычайно красивые руки, руки католического прелата, как говорила я про себя, за которыми он ухаживал с особой тщательностью. Когда ему приходилось служить в соборе, в котором служил и епископ, он держал их перед собой, словно драгоценные предметы, сделанные из хрупкого, тонкого материала.
Через некоторое время я вошла в дом. Мастерового уже не было, а мать, отец и Петрашку вели какой-то необычный спор. Я сразу же поняла: они обсуждают что-то важное.
Мельница уже проработала часа два, и теперь Петрашку остановил ее до вечера, дожидаясь новых клиентов.
«Жалко, дорогая моя, — говорил отец, обращаясь к матери и улыбаясь своей блаженной улыбкой, — очень и очень жалко времени, которое вы теряете. Все расходы, чтобы разрушить и перенести стену…»
«А кто тебе сказал, что мы теряем здесь время?» — прервала его мать. Она резко подняла голову, и глаза ее гордо заблестели.
Петрашку стоял, прислонившись к засыпному коробу. Он медленно повернулся к матери и чуть заметно поклонился ей. Она сразу же поняла и резко изменила свой тон, тихо засмеялась, посмотрела на отца ласково и благосклонно, словно только что заметила, что он стоит возле нее. Она смеялась почти беззвучно и смотрела на него так, будто видела в нем и что-то смешное и что-то трогательное.
«Хорошо, Корнель, — произнесла она мягко. — Именно ты затеваешь здесь всяческие перемены, именно ты, человек вовсе не деловой, который в течение многих лет даже слышать не хотел…»
«Я тебя не понимаю, — прервал ее отец. Улыбка не сходила с его лица, и он словно бы извинялся за то, что вступает в спор и смеет противоречить матери. — Ведь это было твое предложение, идея принадлежит одной тебе. С другой стороны, — тут он повернулся к Петрашку и испытующе посмотрел на обоих, — я вижу, что вы оба смеетесь над моей неопытностью, неумением. Но я убежден, что, как только вы мне докажете, что вы правы, как только я примирюсь с мыслью, что самое лучшее — это оставить здесь все так, как оно есть сейчас, вы немедленно все измените…» — И отец снова пристально посмотрел на мать и Петрашку.
Те удивленно переглянулись, потом мать передернула плечами, как бы не соглашаясь с ним. Она не могла скрыть изумления по поводу совершенно неожиданного интереса, который мой отец стал проявлять к мельнице, того, как прочно засело в его голове то предложение, которое она сделала шутя, не отдавая себе отчета. Этот спор продолжался еще около часа, превратившись под конец в довольно грубую перебранку. Если мать была поражена настойчивостью и необъяснимым упорством отца, желавшего во что бы то ни стало осуществить проект расширения мельницы, то и отец в свою очередь недоумевал, почему жена отвергает свой собственный проект, тем более что он вполне осуществим. Отцу было непонятно сопротивление, которое он встречал со стороны матери и Петрашку. Петрашку почти ничего не говорил, но в этом споре он был явно на стороне матери. С присущим ему тактом он только бросал короткие взгляды, делал какие-то жесты руками, слегка покачивал головой, холодно и сдержанно улыбался. Но отцу казалось, что в этом споре Петрашку придерживается нейтралитета. Его обманывало молчание и неподвижная фигура Петрашку, и он часто обращался к нему как к свидетелю или даже посреднику. Время от времени холодные, презрительные и даже грубые ответы матери перемежались улыбками, несколько раз она даже принималась хохотать — настолько странной, смешной и бессмысленной казалась ей эта неожиданная новая позиция, занятая моим отцом. Ее смех был таким звонким и непосредственным, что мне тоже хотелось смеяться, но я только отворачивалась, чтобы взрослые не заметили, что я слежу за их разговором. (Все это время я сидела, скорчившись на мешке с мукой и уткнувшись носом в книгу. Эта моя поза была настолько привычной для всех, что меня просто не замечали.) Даже Петрашку иногда смеялся, поддавшись, как и я, этому чистому смеху, и только отец не смеялся и с удивлением посматривал на них, храня блаженную улыбку. У меня, да и у матери с Петрашку, как я думаю, было такое впечатление, что этим бесконечным удивлением он продолжал защищать свою точку зрения. И это было весьма вероятно, потому что отец не мог понять, что значит для тех двоих эта мельница, обеспечивающая им уединение и скрытность. Если бы был осуществлен выдвинутый весьма опрометчиво проект моей матери, не предусмотревшей всех его последствий, если бы помещение мельницы было расширено и установлена крупорушка Мезинки, пропускная способность мельницы увеличилась бы в несколько раз, моей матери и Петрашку стало бы невозможно справляться вдвоем, понадобилась бы помощь. Если бы возросли значение и возможности их предприятия, то они сами лишились бы полной самостоятельности, их союз потерял бы свою силу. Странно, что именно этот главный аргумент и не приходил в голову моему отцу, который, возможно, поняв это, отказался бы защищать деловой проект, столь не соответствующий его бездеятельной натуре. Возможно.
Но мы, дети, и в первую очередь я, понимали, почему мать при молчаливой, но твердой поддержке Петрашку упорно отстаивает свою позицию. Ведь мы знали о существовании царства любви и о чудесном перемирии, заключенном нами, детьми, чистыми и любящими душами, лишенными предрассудков и ненависти, с циничным и страшным миром, окружавшим нас. Это перемирие возникло в нашей детской жизни и жизни матери и Петрашку, словно остров с пальмами и прозрачными родниками, с ручными животными и пестрыми птицами перед глазами потерпевшего кораблекрушение. И вот
Целыми днями продолжался этот спор между матерью и Петрашку, с одной стороны, и моим отцом — с другой, принимая иногда драматические формы. А я, выслушивая бесконечные разговоры, волновалась так же, как и трое спорщиков.
Несколько раз я с трудом удерживалась от того, чтобы не броситься к матери и не воскликнуть, схватив ее за руку:
«Почему, почему вы не скажете ему о подлинной причине вашего сопротивления, почему не скажете ему, что любите друг друга? Ведь ты любишь теперь впервые в жизни, и ваша любовь — такое естественное и сильное чувство, что он поймет вас и будет радоваться вместе с вами!» — Именно так хотелось мне им крикнуть, но я только страдала от их раздоров, которые возникали из-за непонимания того, что казалось мне необычайно простым. Конечно, я не думала так наивно, то есть я не воображала, что отец мой столь добродушен и благороден, что сможет пренебречь честью главы семьи, но я знала, что он слабый человек, готовый пойти на любое соглашение, и вовсе не воображала, как мать, которая так хорошо знала его, командовала им и презирала его с первого дня их совместной жизни, что ему нельзя сказать правду. «Скажи ему!» — хотелось мне шепнуть ей на ухо. «А если он не поймет ничего?» — как бы отвечала она. «Он все-таки должен понять! Ты же знаешь, что ему некуда деться. Ведь ты как-никак племянница епископа, ты всемогущая в этом приходе, а он всего-навсего скромный протопоп. Чего ты боишься?»
Я воображала, что нашла выход из создавшегося положения. Мне хотелось самой себе аплодировать за то двуличие и цинизм, которые я обнаружила в себе. Десятки раз я воображала диалог, который должен был произойти между мной и матерью, придумывала различные варианты одной и той же фразы, как это делают, по всей вероятности, драматурги. Я представляла себе даже материнский гнев, когда она узнает, что я осмеливаюсь вмешиваться в это сложное и не касающееся меня дело, а потом ее удивление и радость, когда после короткого разговора я указываю единственно возможный путь спасения. Все дети судят одинаково, и я вспоминаю, что именно в это время я умела разрешать самые сложные ситуации, о которых мне доводилось слышать. Однажды за столом кто-то рассказывал, как в каком-то лесу зимой нашли труп крестьянина, которого загрыз волк. Мне тут же пришла в голову мысль, что от волка можно спастись, если схватить топор и быстро вращать его перед собой. Я была смущена, когда мое предложение было встречено улыбками и только добрый дедушка епископ погладил меня по голове, что за последнее время меня стало ужасно раздражать.
— Ты улыбаешься? — обратилась Франчиска к Килиану. — Теперь это действительно кажется смешным ребячеством, но тогда я думала, что это разумное решение, и таких решений у меня были тысячи.
В споре по поводу мельницы мать и Петрашку вышли в конце концов победителями. Отец отказался от проекта расширить их предприятие и после долговременного воздержания вновь спустился в подвал епископии, где его ожидало и столовое вино и вино для причастия, которое он сам ежегодно привозил из-под Тырнова. Когда он поднимался оттуда, то вновь становился похожим на неуклюжего, добродушного медведя и только и ждал, чтобы мы, дети, приняли его в свою игру. Все успокоилось, все вошло в свою колею. Но я заметила один, хотя и незначительный, факт: епископ, наш добрый дедушка, обычно не обращавший на моего отца никакого внимания и равнодушно принимавший его услуги, потому что отец возил его на «форде», когда тот делал визиты, и исполнял обязанности секретаря во время заседаний епископального совета, теперь вдруг стал захаживать в гараж, где отец возился с машиной, или приглашать его вместе с викарием на прогулку по аллеям парка. В то же время епископ, привыкший дважды в неделю совершать продолжительные загородные прогулки, невзирая на погоду, стал заглядывать иногда и на мельницу и там вел долгие разговоры с Петрашку, которого он заметно отличал от всех. Однажды зашел на мельницу и викарий и с глубокой заинтересованностью расспрашивал о машинах, о плате за электричество и налоге за помещение. Викарий, с которым Петрашку вел длительные споры, был белокурым мужчиной среднего роста, с русой бородой и голубыми глазами. Он был очень образованным, окончил два университета за границей, пользовался уважением среди прихожан и имел особое влияние на женщин нашего городка, которых поражал христианским смирением, изяществом и патетическими проповедями. У него были любовные связи с некоторыми из поклонниц, которые испытывали перед ним подлинный религиозный экстаз, но викарий порывал с ними, прежде чем их отношения становились достоянием всяческих пересудов, и обрекал себя на добровольное и длительное покаяние. Фамилия его была Тиут, доктор Тиут, и он был самым серьезным претендентом на пост епископа. Он был одного возраста с моим отцом. В семинарии и несколько лет после окончания ее они были добрыми друзьями. Доктор Тиут казался человеком открытым, веселым, тонким ценителем женского пола, вообще вполне великосветским. Но так же внезапно, как он порывал со своими любовницами, порвал он дружбу и с отцом и целиком посвятил себя карьере, избегая всяких светских удовольствий. Через несколько лет, отданных углубленному изучению теологии, его пышные золотистые волосы поредели, а потом выпали. Только вокруг висков осталось нечто вроде полукороны, которая, казалось, окружала его голову нимбом. Тиут, как и всякий одаренный человек, начал понемногу верить в правильность всего, что делал. Каждый утонченный человек, чем больше он во что-то верит, тем меньше афиширует это, он настолько укрепляется в своей вере, что порою даже разрешает себе посомневаться в ней. Доктор Тиут вел такую безупречную жизнь, что она сама по себе была ему лучшей рекламой. Как я заметила, он иногда втайне ухаживал за моей матерью, но позволил себе это только после того, как убедился в неизменности ее чувств к Петрашку и прочности их связи. Ухаживал он необыкновенно деликатно и тонко, и это было похоже на жертвоприношение племяннице епископа и доказывало уважение к Петрашку, одному из немногих, кого он считал равным себе в епископии.