Гарриет
Шрифт:
Как все это грустно и мило, думала потом Гэрриет. Грустно, потому что своей легкой, немного театральной непосредственностью он отчаянно напомнил ей Саймона; мило — потому что так приятно снова пококетничать с кем-то просто так, хотя бы по телефону.
А еще позже Амброзий, вернее, Амброзия, решила окотиться в огромной — четырехспальной, как мысленно называла ее Гэрриет, — супружеской кровати Эрскинов. К шести часам утра, устроив усталую, но довольную роженицу с пятью котятами в кухне на чистой подстилке, Гэрриет наконец-то
Однако очень скоро — кажется, через несколько минут — ее разбудил весьма ехидный голос Шатти, сообщавший, что уже половина десятого.
— О Боже! — Гэрриет кубарем скатилась с кровати. — Сегодня же у миссис Боттомли выходной!
Плюнув на умывание и на ходу натягивая на себя что попало, она бросилась вниз, сунула Джону и Шатти по куску хлеба с джемом, побросала Джону в чемодан все, что нужно на неделю, схватила переносную колыбельку с голодным и сердитым Уильямом и помчалась к машине развозить детей по школам.
Ночью подморозило, и колеса проскальзывали, как по катку. Гэрриет изо всех сил старалась сосредоточиться на дороге, но мешал Джон, игравший с дверной ручкой. Неожиданно его рука соскользнула, дверца подалась, и его чуть не вышвырнуло из машины. Крутанув руль и чудом избежав столкновения со встречным автомобилем, Гэрриет втащила Джона обратно, захлопнула дверцу и звонко шлепнула его по голой коленке.
— Чтобы больше такого не было! — в сердцах крикнула она.
Джон смолчал и даже не повернул в ее сторону головы, но кровь отхлынула от его щек. На голой коленке проступило красное пятно.
Шатти, разумеется, ликовала.
— Гадкий, гадкий Джон! — радостно повторяла она.
— А ну замолчи! — рявкнула на нее Гэрриет, заезжая в ворота школы.
Едва они остановились, Джон схватил свой чемоданчик и выскочил из машины.
— Пока, заяц, — сказала Гэрриет. К этому времени она уже перекипела. — В пятницу вечером заеду за тобой.
Джон побелел.
— Я тебе не заяц, — дрожащим от гнева голосом сказал он. — Я тебя ненавижу. Слышишь, ненавижу! Лучше бы ты к нам не приезжала! Я скажу папе, пусть он тебя выгонит!
Борясь со слезами, Гэрриет высадила Шатти у дверей начальной школы. Всю дорогу домой голодный Уильям орал благим матом.
— Уильям! — умоляла она. — Потерпи, уже скоро.
Дома, пока подогревалось молоко, она успела постирать кое-что для Уильяма и сунуть белье в центрифугу.
Неожиданно зазвонил телефон. В тот же миг Уильям взвыл с удвоенной силой, молоко убежало, а когда Гэрриет бросилась снимать его с плиты, выяснилось, что она забыла подставить под центрифугу ведро.
— Да черт возьми! — истерически взвизгнула она, уворачиваясь от мыльных брызг, хлещущих по ногам. — Заткнись, Уильям! Слышишь, заткнись!
— У вас, кажется, проблемы, — произнес бесстрастный голос у нее за спиной.
Гэрриет, холодея, обернулась. На пороге стоял Кори Эрскин.
Он
— На одну бутылку хватит, — сказал он. — Переливайте, я сниму трубку.
Боже, пронеслось у Гэрриет в голове, и надо же ему было вернуться в такой жуткий момент!
— Это Джон, — сообщил Кори. — Требует вас.
— Откуда он звонит?
— Из автомата. Возьмите трубку наверху. Когда он выговорится, намекните ему, что неплохо было бы вернуться в школу. Ребенка давайте сюда, я покормлю.
Джон звонил, чтобы извиниться. Его голос звенел от волнения.
— Я просто хотел сказать… Гэрриет, ты не уезжай, ладно? Я не буду жаловаться на тебя папе. И вообще, прости меня.
У Гэрриет комок встал в горле.
— Все в порядке, заяц, — сказала она. — Спасибо, что позвонил. И ты тоже меня прости.
Когда она вернулась на кухню, Уильям уже спал. Бутылка с недопитым молоком лежала рядом. Его наоравшийся ротик был слегка приоткрыт, длинные ресницы лежали на щеках.
— Красивый малыш, — сказал Кори, передавая ей Уильяма. — Что там у Джона?
— Мы с ним поссорились сегодня утром. Он звонил извиниться. Кори усмехнулся.
— У этого парня манеры гораздо лучше, чем у его родителей. Интересно, в кого бы это? Что Шатти?
— В полном порядке, — ответила Гэрриет. — Мне страшно неловко, что мы с Уильямом вас так встретили. Просто сегодня мы проспали, и все с самого утра пошло наперекосяк. Позавтракаете?
Кори покачал головой.
— Лучше я последую примеру Уильяма, пойду спать. Всю ночь сегодня провел за рулем.
Это заметно, подумала Гэрриет: бледный, как смерть, небритый, глаза покраснели, и ввалились. Тут у нее мелькнула новая ужасная мысль.
— Простите… но вам придется еще немного подождать. Ночью Амброзия окотилась на вашей кровати, и я еще не успела переменить постель.
Боже, как ему все это должно быть противно, думала она, перестилая простыни на огромной кровати, которую он еще недавно делил с Ноэль Белфор. Эта сугубо женская спальня была насквозь пронизана эротикой, и все здесь — толстые белые ковры, розы на обоях, кровать под балдахином, туалетный столик в пене розовых кружев — должно было мучительно напоминать мужчине о ее хозяйке.
Но, если что и мучило Кори, по его виду это было незаметно.
— Кажется, будет снег, — сказал он, выглядывая в окно.
Когда раскрасневшаяся Гэрриет меняла вторую наволочку, она вдруг заметила, что Кори Эрскин следит за ней, и вспомнила, что сегодня утром не успела умыться и что на ней надет старый, застиранный донельзя красный свитер.
— Вы стали лучше выглядеть, — неожиданно сказал он. — Поправились.
— Миссис Боттомли держит меня на калорийной диете, — вспыхнув, пробормотала Гэрриет.