Гарриет
Шрифт:
— Простите, что заставил ждать. — Он взялся за недопитую бутылку виски. — Выпьете?
Гэрриет помотала головой. Последний раз она ела вчера в обед, и один «стаканчик», вроде того, какой Кори Эрскин налил себе, нокаутировал бы ее в два счета.
Но, когда он подвинул к ней свой портсигар, она все же соблазнилась и вытянула сигарету, хотя и знала, что во время собеседования обычно не следует курить. Сигарета в ее пальцах дрожала, и ему пришлось придержать ее руку, чтобы она смогла прикурить.
Выпрямившись, он довольно долго разглядывал ее.
— Я
— Три месяца, — поспешно ответила Гэрриет. — Сначала я и правда какое-то время не могла оклематься, но теперь уже все в порядке.
— Кто отец?
Гэрриет вспыхнула.
— Чего вы боитесь? — усмехнулся он. — Думаете, как только вы откроете мне его имя, я тут же встану на роликовые коньки, схвачу мегафон и поеду кричать о вашей тайне на всех перекрестках?
— Он студент-старшекурсник, — сказала Гэрриет. — Зовут Саймон Вильерс.
Даже теперь, спустя почти год, от одного звука этого имени у нее пересохло во рту, и горло тоскливо сжалось.
Кори Эрскин удивленно вскинул голову.
— Саймон Вильерс? Такой красивый светловолосый мальчик с туго набитым кошельком? Он еще, кажется, метит в актеры?
У Гэрриет сильнее задрожали руки.
— Вы его знаете?
— Да, мы сталкивались. Этим летом я читал в Оксфорде несколько лекций по драматургии. Саймону Вильерсу поручили меня опекать.
— И как он вам? — сдавленным голосом спросила Гэрриет.
— Весьма доволен собой. А разве вы его не видите? Он вам что, не помогает?
— Он дал мне деньги на аборт, но в последнюю минуту я струсила, вместо аборта заказала себе контактные линзы и родила ребенка.
— Он знает?
— Я написала ему, но он не ответил — возможно, был за границей. Хотя это не имеет значения, он ведь меня не любил.
— Родители тоже не помогают? — спросил он.
— Они согласны помочь, но только при условии, что я отдам Уильяма — так зовут моего сына — на усыновление, а я даже подумать об этом не могу.
— Где он сейчас?
— Я оставила его у подруги — до вечера.
От голода у нее явственно заурчало в животе. Кроме того, она чуть не по пояс провалилась в мягкое желто-лимонное сиденье и в этой позе с задранными ногами чувствовала себя довольно нелепо.
Кори Эрскин задумчиво разбалтывал лед в стакане виски.
— Стало быть, вы хотите смотреть за моими детьми?
Гэрриет кивнула, изо всех сил стараясь не показать, как сильно она этого хочет.
— Вот они, — он кивнул на фотографии. — Джону восемь лет, Шатти пять. Вы наверняка читали в газетах байки про нашу с Ноэль семейную идиллию — так вот, все это вранье, и нашим детям с нами пришлось несладко. С тех пор, как родился Джон, Ноэль никак не может решить, разводиться ей со мной или нет, а дети, как водится в таких случаях, превратились в предмет спекуляции. Теперь она наконец-то остановила свой выбор на Ронни Акленде, — в его голосе появились жесткие, почти металлические нотки, — и мы занимаемся разводом.
Мне
Договорив, Кори Эрскин поднял глаза. Перед ним сидело жалкое, бледное создание, совершенный заморыш: длинные, растопыренные по-жеребячьи ноги, темные волосы, стянутые на затылке черной мятой лентой, не правильные черты лица, огромные испуганные глаза, пухлые, как у ребенка, дрожащие губы.
— А вы хорошо себе представляете, на что идете? — спросил он. — У нас ведь там страшное захолустье, почти что край света, и местные жители разговаривают только об охоте. Сам я езжу туда работать, потому что там спокойнее, чем в Лондоне, но вы — сможете ли вы целиком посвятить себя моим детям? Если нет, то вряд ли стоит и пытаться. Сколько вам лет?
— Почти двадцать, — сказала Гэрриет.
— Но миссис Гастингс говорила что-то про университетскую степень?
— Она преувеличила. Когда я забеременела, мне пришлось бросить университет.
— Вот как? А вообще-то вам приходилось раньше смотреть за детьми?
— Мои знакомые довольно часто оставляли со мной детей, когда уходили.
— Но я понял, что вы как будто уже работали у миссис Гастингс — если, конечно, это не очередное ее преувеличение. Сколько вы продержались на предыдущей работе?
— Только один вечер, — чуть слышно ответила Гэрриет, водя носком туфли по ковру. — Я должна была вести хозяйство у одного человека, за городом.
— Ну и?
— Он… В первый же вечер он попытался меня изнасиловать.
Кори Эрскин приподнял брови.
— Лихо. И как же он это проделал?
— Вошел в мою спальню, как только я выключила свет, и…
— И вы решили оказать ему достойное сопротивление? Ну что ж, похвально.
Гэрриет вспыхнула, сердясь на самое себя: зачем она это говорила? Рассчитывала на сочувствие? Напрасно. Лицо Кори Эрскина ничего не выражало.
— А что ваш ребенок? — спросил он. — Много плачет?
Она вздохнула. Во всяком случае, можно говорить правду, все равно этой работы ей не видать как своих ушей.
— Да, много. Дети ведь как барометры, показывают настроение тех, кто с ними рядом. То есть… — Она запнулась. — Будь мне хорошо, наверное, и он был бы гораздо спокойнее. Но я уже забыла, когда мне в последний раз было хорошо.
Но Кори Эрскин уже не слушал ее. Отвернувшись к пишущей машинке, он отыскал нужное ему место на странице, провернул каретку назад и одним пальцем впечатал туда несколько слов.
Чурбан бесчувственный, подумала Гэрриет.
— Ну что ж, в конце концов, это ваши проблемы, — не оборачиваясь, сказал он. — Будете жить с ним в дальней комнате. Там его никто, кроме вас, не услышит.