Гарриет
Шрифт:
— Я иду на вечеринку, — сказала Гэрриет. — Вероятно, переночую у подружки, так что не беспокойтесь, если сегодня меня не будет. — А лихо я умею врать, порадовалась она за себя.
— И правильно, милая, — кивнула миссис Гласе. — Все лучше, чем ехать на ночь глядя с молодыми людьми по таким дорогам. Не век же тебе над книжками корпеть, надо и отдохнуть иногда.
— Завтра обязательно приберусь, — пообещала Гэрриет и поморщилась: под мышками защипало от дезодоранта. Порезанная нога все еще кровоточила — вероятно, кровь сегодня просто бурлила у нее в жилах.
Она
Под кроватью отыскался наконец черный свитер, который неплохо сочетался с красной юбкой. Уже вечерело. А если Саймону надоест ждать и он уйдет? — запаниковала она.
Волосы, как ни странно, сразу легли как ей хотелось. Она щедро окропила себя духами, подаренными Сузи на Рождество, надеясь, что они как-нибудь поладят с «Французским папоротником». Интересно, мелькнула у нее нелепая мысль, чем французские папоротники отличаются от английских? Наверное, они изысканнее, — предположила она.
Гэрриет выскочила из дома и бегом пустилась по улице. Стало заметно холоднее. Снег под уличными фонарями светился бледным загадочным светом, дыхание морозным облачком застывало в воздухе. Над головой Гэрриет светилась белая ночь, а сама она была одновременно и закутанная в меха Анна Каренина, спешащая на свидание к Вронскому, и Наташа, тревожно замирающая в ожидании Анатоля Курагина.
От волнения ее начало трясти. А вдруг у нее во рту неприятный запах? Она остановилась у газетного киоска, чтобы купить себе жвачку. В окнах Саймона было черно. Ушел? Гэрриет похолодела. Какая-нибудь сногсшибательная блондинка или брюнетка умыкнула его. Но нет, из-за зеленой шелковой занавески пробивалась полоска света. Дверь открылась, и из нее высыпало сразу несколько человек. Какие у них всех самоуверенные голоса!
— По-моему, просто подло со стороны Саймона выгонять нас на улицу в такой мороз. Хлоя, наверное, посинеет от холода, — сказала какая-то девушка. Слепив снежок, она метнула его в своего спутника, и вся компания шумно удалилась в ночь. Выплюнув жвачку и проследив за тем, как мерзлый комочек бесшумно канул в снег, Гэрриет ступила на тропинку. Дверь все еще была распахнута. Из темноты появился Саймон, его волосы блестели под фонарем.
— Я уже думал, что ты совсем сбежала, — сказал он.
— Я промокла. Пришлось переодеваться.
Он протянул руку и коснулся ее щеки:
— О, да ты совсем окоченела. Пойдем в дом.
Почти все гости уже разошлись, осталось только трое. Дейрдре красила губы перед зеркалом, какой-то блондин кружил вокруг подносов в поисках недопитых бутылок, Хлоя сидела на диване сердитая и нахохленная, как замерзший воробей на проводах.
«Бедняжка, — подумала Гэрриет. — Я бы тоже переживала, если бы мне пришлось потерять Саймона».
— Баста, дорогие гости, — сказал Саймон, забирая у блондина бутылку. — Пора выметаться.
Невыносимо смущаясь, Гэрриет подошла к огню. Хлоя строптиво вскинула голову, но
— Прошу вас, мадам, — твердо сказал он.
На щеках у Хлои вспыхнули два ярких пятна. Выхватив у Саймона шубу, она оделась сама.
— Какой ты мерзавец, Саймон, — прошипела она и обернулась к Гэрриет. — А ты… Думаешь, тебе это так просто сойдет с рук? Не надейся! — Всхлипнув, она выбежала из комнаты.
Дейрдре поцеловала Саймона в щеку.
— Мы ведь еще увидимся сегодня у Серены, да? — сказала она. — Не забудь, она тебя ждет.
— Сегодня вряд ли. Передай Серене, что я встретил старую… — Он взглянул на Гэрриет. — Нет, передай, что я встретил новую знакомую. Все, мои хорошие, спокойной ночи! — Дверь за Дейрдре и блондином захлопнулась.
Саймон обернулся и одарил Гэрриет такой ослепительной улыбкой, что она тут же почувствовала себя поверженной.
— Если хочешь взять от жизни то, что хочешь, приходится иногда быть жестоким.
— Она так огорчилась, — сказала Гэрриет.
— Ничего, она переживет, — усмехнулся Саймон.
Он подбросил в огонь несколько поленьев, пододвинул ширму, отчего комната погрузилась в полутьму, и подал Гэрриет запотевший бокал с вином. Она взяла его двумя руками, чтобы унять дрожь в пальцах, и отхлебнула сразу большой глоток. Вспомнилось, что после утренних бобов она сегодня ничего не ела.
Когда Саймон вышел в другую комнату, ей вдруг показалось, что она заперта в одинокой лачуге посреди леса, между деревьями, к ней крадутся враги — возможно, индейцы, — и неизвестно, когда и с какой стороны они нападут. Но Саймон скоро вернулся, неся на тарелке остатки пирога.
— Мы сегодня так и не пообедали. Отрезать тебе?
Она помотала головой.
Саймон стал есть, держа кусок над тарелкой.
— Как себя чувствуешь после падения? — спросил он с набитым ртом. — Ничего себе не отбила?
— Нет. Отделалась синяками.
— Обязательно взгляну на них… позже.
Сердце Гэрриет бешено заколотилось. В волосах Саймона играли красноватые блики. Когда недогоревшее полено перевалилось через каминную решетку, она испуганно вздрогнула.
— Послушай, — сказал Саймон, — объясни мне, ради Бога, почему у тебя такой затравленный вид. Тебя что, изнасиловали в детстве? Или родители были строгие? Или в школе дразнили? — Он явно подтрунивал над ней, но его голос все равно ласкал, как прикосновение.
Гэрриет отпила еще глоток. Саймон выел начинку из пирога и собрался бросить тесто в огонь.
— Может, покрошим птицам? — сказала Гэрриет.
— Можно. — Он открыл окно, и в комнату ворвался морозный воздух. Снег за окном поблескивал жемчужными россыпями. Саймон поставил на проигрыватель концерт для фортепиано Моцарта.
— Ты все еще грустишь. Отчего?
— Никак не могу забыть лицо Хлои.
— Брось, она этого не стоит — самая обыкновенная потаскуха. Между прочим, мы с ней всего только два раза поужинали. Такие девицы, как она, напоминают мне яичницу: их легко сделать, но потом невозможно отскрести от сковородки.