Гарриет

Купер Джилли

Никогда еще Гэрриет не встречала такого человека, как Саймон: тонкого, остроумного, обаятельного. Пожалуй, в этот сказочно-счастливый период жизни ее смущало только одно: она никак не могла сколько-нибудь сносно описать Саймона в своем дневнике. В нем была странная неопределенность: казалось, он постоянно играет какую-то роль и в то же время наблюдает за собой со стороны. Вся его квартира была набита книгами, однако она ни разу не видела, чтобы он читал что-нибудь, кроме газетных рецензий да изредка статьи в каком-нибудь театральном журнале. В

фильмах, которые показывали по телевизору, его гораздо больше интересовало, кто кого и как играет, чем сюжет.

Только к концу третьей недели идиллия постепенно начала распадаться. В пятницу Бакстон Филипс назначил Саймону прослушивание, и ему нужно было ехать в Лондон. Забыв, что в этот день все закрывается раньше обычного, Гэрриет прибежала в химчистку слишком поздно и не успела забрать серый вельветовый костюм Саймона. Буря упреков, которыми встретил ее Саймон, оказалась для нее полной неожиданностью.

— У тебя же этих костюмов пруд пруди… — начала она.

— Да, — прошипел Саймон, — но я хотел надеть именно этот. — И ушел, даже не попрощавшись.

Гэрриет давно пора было садиться за очерк по сонетам, но из-за слез она ничего не могла делать. В конце концов она отодвинула работу, написала стихотворение Саймону, а потом пошла на кухню и до вечера готовила его любимую мусаку.

Саймон вернулся из Лондона последней электричкой, еще мрачнее, чем до отъезда.

— Ну как? — волнуясь, спросила она.

— Что как? Бакстона Филипса вообще не было.

— Не может быть! — Гэрриет всплеснула руками. Назначить Саймону и не явиться — как так можно?!

— А его секретарша, старая вобла, еще его оправдывала: «Ах, простите, мистер Вильерс, надо было позвонить мистеру Филипсу утром, проверить, сможет ли он вас принять. Он такой занятой!»

— Бедный Саймон! — Она подошла и обняла его, но он все еще кипел и не мог усидеть на месте.

— Налей мне чего-нибудь, — бросил он через плечо, вышагивая по комнате. — Через несколько лет этот мерзавец еще приползет ко мне… на коленях. Вот тогда он вспомнит и пожалеет. «Ах, простите, мистер Филипс, мистер Вильерс так занят, он не может вас сегодня принять!..»

— Он пожалеет, — заверила его Гэрриет. — Ты станешь настоящей звездой, Саймон. Все так говорят.

Она подала ему рюмку и, краснея, сказала:

— Я так скучала без тебя, что даже написала стихи. Я еще никогда никому не писала стихов.

Пробежав глазами стихотворение, Саймон усмехнулся.

— «И в небе радуга нашей любви дрожит, как один бесконечный оргазм», — с нарочитым надрывом прочел он. — Только один оргазм? Наверное, я стал сдавать в последнее время.

Гэрриет еще больше покраснела и прикусила губу.

— Еще я отыскала для тебя вот этот сонет, — она торопливо пододвинула к нему томик Шекспира. — В нем мои чувства к тебе описаны гораздо лучше.

Он лишь мельком заглянул в книгу и вздохнул.

— Господи, Гэрриет! Если бы ты знала, сколько женщин уже цитировало мне этот сонет. Неужто и ты становишься сентиментальной? Знаешь,

милая, я уважаю в женщинах высокие романтические чувства, но сентиментальность — нет, этого я не вынесу!

Она предприняла еще одну попытку.

— Я приготовила мусаку на ужин, хочешь?

— Гэрриет! Я устал от твоей мусаки.

Когда он пришел спать, она все еще плакала.

— В чем дело? — спросил он.

— Я люблю тебя, — глухо проговорила она.

— Любишь, — тихо повторил он. — Любишь, так привыкай саночки возить.

На следующее утро он проснулся в более миролюбивом настроении. Они занимались любовью, потом пили кофе и до обеда читали в постели газеты. Вчерашние обиды как-то очень быстро забылись, и Гэрриет, с послеобморочным облегчением, радовалась тому, что сегодня у них опять все хорошо.

Просматривая гороскоп, она хихикнула.

— Тут пишут, что у меня сегодня удачный день для романтических знакомств. Возможно, мне встретится высокий брюнет. Кстати, я всегда мечтала влюбиться в высокого брюнета. Забавно, что ты оказался маленьким блондином, да?

— С чего ты взяла, что я маленький? — ледяным тоном осведомился Саймон.

Его пальцы лениво забарабанили по ночному столику, и она пожалела, что ляпнула глупость: он еще припомнит ей этого «маленького». Саймон тем временем принялся за статью про личную жизнь какого-то знаменитого актера. Дочитав, он сказал:

— Вот почему я так хочу пробиться на самый верх. Мало того, что можно будет послать Бакстона Филипса ко всем чертям, — еще и женщины сами вешаются на шею. Если уж ты звезда, то стоит тебе только захотеть — и любая из них у тебя в постели.

Гэрриет молчала. Она представила Саймона в постели с другой женщиной, и ей чуть не стало дурно. На лежавшую перед ней газету капнула слезинка, за ней другая, третья.

— Какая муха тебя укусила? — спросил он.

Гэрриет, без очков и с полными слез глазами, кое-как встала, сделала шаг — и задела ночной столик, отчего стоявшая на нем фигурка далматинца из рокингемского фарфора — подарок Саймону от Борзой — упала и разбилась вдребезги. Поняв, что произошло, Гэрриет в ужасе застыла на месте.

— Саймон, я куплю тебе точно такого же далматинца. Честное слово, Саймон!

— Очень сомневаюсь, учитывая, что он стоит около восьмидесяти фунтов, — процедил он. — И, ради Бога, прекрати реветь. Сама разбила, и сама же устраиваешь мне из-за этого концерт. Хватит! Я хочу есть. Иди поставь в духовку свою мусаку. И прими ванну, только воду потом не сливай.

Лежа в ванне, Гэрриет, чтобы не плакать, представляла себя женой Саймона. «Гэрриет Вильерс» — звучит, как в семнадцатом веке. Саймон скоро станет знаменитостью. Сумеет ли она справиться с ролью его жены? Между прочим, и в театральном мире встречаются счастливые семейные пары. Она будет ему не в тягость: во время его гастролей она научится посвящать себя сочинительству. У нее появятся новые стихи, романы. Когда-нибудь, возможно, она даже напишет для него пьесу.