Гавань

Шолян Антун

Слободан с горечью вспомнил ее безразличный взгляд, когда он, гордый своим делом, показывал ей стройку, в каждой мелочи стараясь представить картину будущего: ее ничто не взволновало. Машинально кивала и больше всего заботилась о том, чтобы не запачкать туфли. В конце концов сказала:

— Ты слишком увлечен деталями.

И он понял, что перед Магдой маячит совсем иная, более важная для нее цель, — для него же, захваченного энтузиазмом строительства и презренными мелочами, ее цель как бы скрыта в тумане, поэтому она его и одернула. У Магды на уме лишь то, что она называет «наше дело».

Утром Грашо прислал «мерседес» со своим шофером, чтоб отвезти ее на сплитский

аэродром. Она уселась в «мерседес» с такой самоуверенностью, будто наконец добилась права на тот единственный стиль, который ей соответствует и подобает.

— Нисколечко я тебе не завидую, что торчишь здесь, — сказала уже из машины, устраиваясь на заднем сиденье. — Не волнуйся из-за пустяков. Все будет как надо. Когда вырвется минутка, приеду снова посмотреть, как тут у тебя дела. — И королевски небрежно махнула рукой шоферу, чтобы трогал.

Впервые после приезда на строительство инженер почувствовал себя подавленным. Это был сигнал той длительной депрессии, с которой некогда он уже было свыкся и о которой в последнее время совсем забыл: снова возникло желание забиться куда-нибудь, как собака, и заниматься какими-то чистыми, абстрактными, бесполезными делами, в полном одиночестве, без людей, без проблем, без прошлого и без будущего. Бег от действительности или как это там называют. А он думал, что Гавань его излечила.

Теперь на стройке, переходя от участка к участку и механически выполняя свои повседневные обязанности, он снова почувствовал какой-то призрачный, но непробиваемый барьер между собой и бурлящей жизнью, ее грубым, слишком жизнерадостным галдежем. Он здесь случайный попутчик: он вовсе не существенный рычаг, а только временная опора. Я терзаюсь, а все вокруг неумолимо идет дальше, и стоит мне задержаться хоть на один шаг, меня отбросят в сторону, как мусор. Не я нужен Гавани, а Гавань нужна мне. Что я без Гавани, что я без Магды?

Сначала гнетущую его депрессию он связывал с неожиданным отъездом жены и привкусом измены, который остался после ее краткого и холодного посещения. Но спустя день или два он понял, что его постоянно сверлит мысль о доме. И о том, что он должен, ибо уже про себя это твердо решил, покориться неизбежному решению, что нельзя дальше тянуть и надо подписать документ о купле-продаже, который давно заготовлен и ожидает его в Дирекции. Правда, Грашо ни о чем не напоминал, но каждый раз при встрече с ним инженер чувствовал, что тот ничего не забыл и что раньше или позже снова прибегнет к давлению.

В чем дело, спрашивал он себя, или мне жаль дома, или просто тяжело без всякой борьбы подчиниться абсурдному и навязанному силой решению? Но одновременно сам стыдился подобных мыслей — подумаешь какие тонкости. Интеллигентик. Без конца выискиваю варианты, причины, оправдания, а нет силы, чтобы хоть раз с чем-нибудь покончить. Чтобы хоть чем-либо действительно пожертвовать. Твердо встать на ту или другую сторону, как говорит Грашо.

Личные интересы должны отступать перед интересами Стройки. Решение о доме абсурдно, это точно, и не надо бы так легко отступать перед этим мелким насильником. И перед Магдой. Но чем я здесь занимаюсь: строю порт или пестую свою излишнюю чувствительность?

А кроме того, сумма, которую он видел в договоре, была и правда довольно крупной с учетом нынешних продажных цен. Как это называли в прежние времена: кровница? репарации? Если не я, то хотя бы Магда порадуется. Что до Слободана, деньги интересовали его чисто абстрактно: он никогда не знал, на что их потратить. Ему ничего не было нужно. Он был человеком, у которою есть все.

В тот же

день, крутя в руках огромный старинный ключ, он направился к своему дому, сам не зная зачем. Проститься? Или попросить прощения у отца? Может быть, родительский дух блуждает на старых дощатых ступенях и ожидает уготованной мне кары. А может быть, я иду убедиться, что ничего не теряю: старый ветхий домюга, в который, чтобы приспособить его для житья, надо вложить столько денег, что дешевле купить новый. Получив за него деньги, я это запросто смогу сделать! То есть если захочу. В Опатии, сохрани боже! И вообще, если б этот дом был мне действительно нужен, я бы чаще сюда приезжал. А Магда и слышать о нем не желает. Мы бы все равно никогда им не пользовались. Он бы все равно пропал.

Но когда Слободан вошел внутрь, открыл ставни в комнатах на втором этаже, вдыхая запах застоявшейся влаги, пыли, старой мебели и детства, когда увидел камин, где все еще висел на цепи медный котелок, он вдруг, стиснув зубы и сжав кулаки, разразился бранью и в бессильном гневе стал сначала одной, потом двумя ногами пинать ветхую мебель, и она разваливалась под его ударами, поднимая облака пыли.

Некоторое время инженер бесился и ругательства подступали к горлу словно судорожная, внезапная тошнота. Он даже не знал, кому они адресованы. Ругался, и все. Но чем более он входил в исступление, тем более гнев оборачивался против него самого: что я за человек, если могу впасть в такую истерику из-за какого-то засраного дома, из-за голых стен! От чего я отказываюсь? Не от своего детства, не от отца — просто от голых камней!

Немного успокоившись, он некоторое время бессильно постоял у пустого комода и кровати без матраса, у двери, висящей на одной петле, у котелка, в котором давно уже никто не варил мамалыгу, и едва сдержал истерические слезы, готовые хлынуть из глаз.

Ему казалось, он скорбит не столько о доме, сколько о какой-то иной жизни, текущей параллельно его теперешней, которую он мог бы прожить, возможно, здесь, под этим кровом. Может быть, в каком-то другом временном измерении я как раз так и жил и именно в этом доме, а теперь вот просто вернулся назад. Какую бы жизнь я ни избирал, сейчас я должен был оказаться обязательно здесь. В этом, вероятно, и состоит наше несчастье, подумал он, человек может наскоро прожить свои другие жизни и вдруг открыть источник вечного раскаянья. Тоска о потерянном рае. Манит любая жизнь, только не твоя. А сколько сил приложили мы, чтобы вырваться отсюда, чтобы стряхнуть давящий гнет этих голых камней и пыли, чтобы придумать для себя что-то новое!

Он вышел и старательно запер дверь. Взвешивал на руке ключ: может быть, я замкнул за собой дверь, которая вела к спасению? Ключник собственной тюрьмы? Что для меня вне ее, что в ней?

А затем, размахнувшись, швырнул ключ в высокий бурьян, подступивший к самому крыльцу. Что я за человек, с презрением обратился он сам к себе, какой-то паршивый архаист? Какой-то сентиментальный мистификатор? На черта сдалась нам эта развалюха? Одна обуза — ключ весом в полкилограмма, воспоминания, полные каких-то ложных смыслов, бесполезная символика. И, насвистывая, чтобы придать себе храбрости, а может быть и впрямь чувствуя облегчение, инженер решительно направился в сторону гавани. Вот где мое место, моя жизнь, которую я избрал для себя еще во чреве матери, когда человеку дозволено выбирать все по своему усмотрению! К чему забивать голову разными фантазиями! Спускаясь к гавани, он насвистывал песенку из фильма, кажется, из «Моста через реку Квай». Если как следует подумать, все абсолютно просто. На следующий день Слободан подписал договор.