Гавань

Шолян Антун

Инженер встал и беспомощно развел руками. Дальше все будет вершить закон. Его участие оказалось напрасным: бессмысленное унижение. И, глядя на этих двух старых женщин, он подумал о том, что дальнейшее сулит еще целый ряд унижений, от которых не сможет защитить его никакой зонтик.

— Я знала, знала, — твердила Нила. — Это наказание божье! Но чтобы это нам принес Слободан, о господи!..

— Я приехал сюда строить, — вспыхнул инженер. — Я хотел вам только помочь.

Уже стоя на пороге, Бонина спокойно обернулась и терпеливо объяснила человеку, который, очевидно, не понимает, что говорит.

— Строить? —

сказала она. — Ты приехал не строить, а разрушать. Неужели ты думаешь, что твоя дорога будет лучше, чем этот дом или эти виноградники?

И, словно отвечая ей, со стороны стройки, которая разрасталась будто огромный, ненасытный, серый осьминог, донесся первый после обеденного перерыва глухой взрыв.

— Я не один. У меня собака, — похвастался старый Дуям, когда Слободан спросил, зачем ему дом, если он один как перст. — Есть у меня и дочка в Загребе, но она уже не в счет.

— Почему не в счет? Она что, замужем?

— Нет. Все учится. Но наша Мурвица для нее недостаточно изысканна, а дом — нехорош. Да и отец тоже.

— Вот видите, — сказал инженер. — Может, она охотнее бы приехала к вам в благоустроенную квартиру.

Дуям молча покачал головой:

— И туда приезжала бы, только когда потребуются деньги. А у меня их больше нет и негде взять. Вот так, поэтому она и не в счет.

Дуям потерял свою последнюю работу: некого стало перевозить в Сплит на его старом баркасе. Люди пользовались теперь принадлежащим стройке быстроходным катером. Не было и рыбы, которую он прежде возил на рынок. Не появлялись в Мурвице и те немногочисленные гости, которые прежде наведывались сюда, отдыхая на побережье, и которых он катал по морю. Оба молчали.

Опять сплоховал, твердил про себя инженер, стараясь спокойно и вразумительно доказать своему внутреннему оппоненту ясный смысл заключенной им сделки. Для Слободана жизнь всегда представлялась порождением неких законов и прав, которые из тех законов проистекали, Если уж мы должны смириться с унижениями, оскорблениями и всяческой грязью — боже мой, мы все люди и живем среди людей, — тогда пусть они являются результатом некой логики, некой неизбежной справедливости или несправедливости. Какой бы то ни было — хоть компромиссной, искусственной, выдуманной, произвольной, — но логики. Все, что делает человек, — это компромисс между его мечтой и действительностью, между сном и явью. Многотруден и извилист путь к достижению мечты, но все-таки это путь. Сделка между людьми и богами.

Но сейчас дело не в сделке. И это вовсе не путь. Это какая-то уродливая и абсурдная касательная. Кто и почему, почему именно меня заставил идти к старому Дуяму Чавчичу и подвергать очной ставке мою мечту именно с этой явью? Разве для того я вынашивал свои идеи, строил планы, овладевал знаниями, терзал душу, падая и снова шел вперед, чтобы сейчас с выжившим из ума стариком беседовать об его собаке? И что хуже всего, результат нашей беседы известен наперед, а я послан только затем, чтобы его надуть как земляк и сын человека, которого он уважал.

— У меня есть собака, — вскинул голову Дуям и погладил мохнатую каштановую псину, некую помесь сеттера и овчарки. Вислоухий пес, высунув язык, влюбленно смотрел на хозяина мутными от старости глазами.

— Есть у меня и землица. Мы каждый день обходим ее всю, так, что ли, старый?

Я и мой Чукац. Я лежу, когда он лежит, хожу, когда он ходит. Да и разговариваю с ним о всякой всячине — что взбредет на ум. Не успел я в жизни вот так наговориться вдоволь. Раньше не мог из-за жены, упокой, господи, ее душу. А если не она, кто-нибудь вечно мешал.

В свое время Дуяму принадлежала половина земли вокруг Мурвицы; ему принадлежала и вилла «Виктория» на набережной, где сейчас останавливаются самые почетные гости, — единственная в Мурвице вилла. Старый, морщинистый Дуям и впрямь походил на рыбака или крестьянина и этим сбил с толку газетчиков, а если говорить по правде, Дуям до войны был землевладельцем, почти что помещиком. И жил он не в Мурвице, а в Сплите.

Конечно, он не был ни эксплуататором, ни чем-нибудь в этом роде. Просто в результате стечения обстоятельств и странной игры завещаний и наследств в мурвицкой ветви Чавчичей он оказался единственным хозяином большого и разбросанного по разным местам владения. Он и тогда не сводил концы с концами на своем нерентабельном угодье, состоящем из крохотных садов, огородов и каменных голых пустырей, так что вынужден был служить в какой-то конторе в Сплите.

После войны устроиться на службу оказалось делом нелегким, так как Дуям был провозглашен «национализированным кулаком». Его бывшее владение роздали новым хозяевам, но и те с выгодой использовать эти клочки земли не смогли, они поросли бурьяном и по-прежнему оставались бесплодными и каменистыми. И все-таки Дуям каждый день, как и прежде, обходил былые владения: то подрежет торчащую ветку, то подправит камень в ограде, то повырывает на тропинке бурьян.

После национализации остался у Дуяма лишь домишко, а от государственной службы крохотная пенсия, которой даже одному ему не хватало на пропитание. Пока было возможно, он возил на лодке рыбу и людей в Сплит. Главным образом, чтобы послать денег дочке Викице в Загреб.

— В новой квартире будет у вас и водопровод, и электричество, и паркет, — объяснял ему инженер.

— А на кой нам паркет? — спрашивал Дуям, обращаясь к собаке. Пес, помахивая хвостом, отрицал необходимость паркета.

Кроме того, получите деньги. Положите на книжку, будет вам на черный день.

— Было дело, когда-то я подкопил малость в банке на старость, — сказал Дуям. Он снова наклонился к собаке, ища у нее поддержки. — Счастье еще, что могу поговорить с этим псом, чтобы язык не свербило.

— Но это же глупое упрямство.

— Упрямство, ну и что? Я бы им глотка воды не дал, хоть они умри от жажды.

— Что значит им? Это надо нам всем, всей Мурвице.

— Мурвица моя, а не ихняя.

— Теперь уж не ваша, — сказал инженер.

— Глянь-ка, что говорит, — не моя! Если у тебя отнимут коня, разве этот конь не твой?

Взрыв протеста и затем тихое смирение, уже вошедшее в привычку. Старик задумчиво чесал голову собаки.

— Я говорю не о том, что когда-то имел. Просто Мурвица — мой родной край, и твой тоже. Я думал, может, ты вернулся как положено в отеческий дом. А выходит, нет. Ты приехал и уедешь, как все другие. Туда-сюда, туда-сюда, мечетесь, будто безголовые мухи. В Сплит, в Загреб, в Германию. Если человек начал разъезжать, он уж не знает, где остановиться. И ты кончишь в какой-нибудь Австралии или еще бог знает где.