Где ты?

Леви Марк

Она услышала, как хлопнула соседняя дверь и мужские шаги загрохотали по лестнице.

Филипп спустился в гостиную и сел на диван, упершись локтями в колени и обхватив руками голову. Томас немного подождал, прежде чем нарушить тишину.

— Ты поиграешь со мной?

— Не сейчас, сынок.

— А где девочки?

— Каждая в своей комнате.

— Тебе грустно?

Ответа не последовало. Сидевший на ковре малыш пожал плечами и вернулся к своей игре. Иногда мир взрослых такой чудной. Филипп уселся у него за спиной и обнял его.

— Все будет хорошо, — глухо проговорил он. Он взял второй джойстик.

— Во что хочешь проиграть?

На первом же повороте «ламборгиии» Томаса отправил «тойоту» отца в кювет.

Мэри спустилась около полудня. Не говоря ни слова, она прошла на кухню, открыла холодильник и принялась готовить еду. Они пообедали втроем. Лиза в конце концов уснула. Томас решился заговорить:

— Она

останется у нас? Это неправильно, если она станет моей старшей сестрой, ведь я первый тут появился!

Мэри выронила салатницу, которую несла к столу, метнув в Филиппа убийственный взгляд. Филипп промолчал. Довольный Томас любовался рассыпанным по полу салатом, с аппетитом вгрызаясь в кусок маисового хлеба. Потом повернулся к матери.

— Это может быть клево!

Филипп встал, чтобы собрать осколки.

— Что может быть клево? — спросил он сынишку.

— Мне бы хотелось иметь братика или сестричку, но мне совсем не хочется, чтобы меня будили по ночам плачем, и мне не нравится, как пахнут подгузники. К тому же она уже слишком большая, чтобы таскать у меня игрушки… И кожа у нее красивого цвета, в школе все обзавидуются…

— Мы поняли твою точку зрения, — оборвала его Мэри.

Дождь усилился, не оставляя надежды на воскресную прогулку. Мэри молча сделала сэндвич: намазав хлеб майонезом, она положила лист салата, потом ветчину, поколебавшись, заменила ветчину куском курицы, снова подумала, водрузила ветчину поверх курятины и накрыла еще одним куском хлеба. Получившуюся конструкцию она положила на блюдце, накрыла пленкой и убрала в холодильник.

— Если она проголодается, когда проснется, ее ждет тарелка в холодильнике, — сказала Мэри.

— Ты уходишь? — спросил Томас.

— Я буду у Джоанны, приду к твоему купанью, —ответила она.

И пошла переодеваться. Выходя из дома, она поцеловала сынишку, смерив взглядом стоявшего на лестнице Филиппа. Остаток дня прошел, как проходит осеннее воскресенье, когда долгие минуты отличаются друг от друга лишь светом дня, постепенно угасающим за окном. Мэри вернулась около пяти и занялась Томасом. Когда они уселись ужинать, Лиза все еще спала.

Мэри долго пробыла в ванной, специально дожидаясь, пока уляжется Филипп. Она выключила свет и вытянулась на краешке постели. Филипп выдержал паузу и нарушил молчание.

— Ты все рассказала Джоанне?

— Да, все, если это тебя интересует.

— И что она сказала?

— А что, по-твоему, она могла сказать? Что это ужасно!

— Она права, это ужасно.

— Она говорила о том, что произошло со мной, Филипп! А теперь дай мне поспать.

Филипп оставил в коридоре свет, чтобы Лиза могла добраться до туалета, если проснется. В три часа ночи ее глаза распахнулись как по команде. Девочка оглядела погруженную в сумрак комнату, пытаясь сообразить, где находится. Дерево за окном неистово раскачивало ветвями, словно размахивая слишком длинными руками. Ветер швырял в стекло охапки листьев, будто желая стереть льющиеся по нему капли дождя. Лиза встала, вышла в коридор и ТИХОНЬКО спустилась по лестнице. На кухне она открыла холодильник, достала тарелку, отвернула край целлофана, понюхала сэндвич и тут же поставила обратно на полку.

Взяв пакет с хлебом, она выудила из него кусок, из вазы с фруктами взяла банан, раздавила его вилкой, посыпала сахаром и тщательно намазала полученную кашицу на хлеб. С жадностью съела бутерброд Нитсм все аккуратно убрала на место и, не обратим никакого внимания на посудомоечную машину, вымыла спою тарелку вместе со всем, что было в раковине.

Уходя, она еще раз окинула ВЗГЛЯДОМ кухню и, не зажигая света, вернулась в постель,

Прошла неделя, и для Мэри постепенно стала прорисовываться ее новая жизнь, уже не принадлежавшая ей целиком. Поскольку сразу поело рождения Лиза была зарегистрирована в консульстве, се американское гражданство подтверждать не пришлось. После множества утомительных процедур письмо Сьюзен, в котором она поручала Филиппу заботы о маленькой Лизе, родившейся 29 января 1979 года в восемь десять утра в долине Сулы, Гондурас, у мисс Сьюзен Дженсен и неизвестного отца, было признано официальным документом. Хорошо, что коллеги Сьюзен додумались заверить письмо у нотариуса в американском посольстве, прежде чем отвезти ребенка в Нью-Джерси. И все-таки весь понедельник Филипп с Лизой мотались по всевозможным бюрократическим инстанциям. Лизе запомнились коридоры и огромная белокаменная лестница, которая вела в просторный зал, где стены были обшиты деревянными панелями, как в президентском дворце, о котором ей иногда рассказывала мама. Сначала Лиза немного трусила: разве мама не говорила ей, что дворец опасное место, где полным-полно военных и полицейских? Когда маме приходилось туда ездить, она никогда не брала с собой Лизу. Но президент, живший в этом дворце, судя по всему, был не очень

важный, поскольку возле входа, где, как в аэропорту, просвечивали сумки, стояли только два солдата. Ради развлечения Лиза считала мраморные квадратики на полу, их было как минимум тысяча, пятьсот коричневых и пятьсот белых. Не успела она закончить свои подсчеты, как человек за стойкой указал Филиппу, куда им идти, и они отправились к другой лестнице, на сей раз покрытой черно-красной ковровой дорожкой. Они ходили из одного кабинета в другой, собирая кипы каких-то разноцветных бумажек и выстаивая очереди к различным окошкам. «Это была длиннющая игра в догонялки, придуманная специально для взрослых», только вот, судя по унылым лицам участников, игравших в эту игру, было не особенно весело. Когда Филипп заполнял анкету, сидевшие за стеклом мужчина или женщина ставили на нее печать и выдавали следующую, которую нужно было заполнить и сдать в другой кабинет. И Филипп с Лизой шли по другому коридору, а иногда по тому же самому, но в обратную сторону, по тому самому, где на потолке висела тридцать одна лампочка, по одной на каждые десять белых и черных квадратиков пола, самому длинному и широкому, а потом спускались или поднимались по лестнице, и их направляли к следующему этапу. Филипп все время предлагал Лизе взять его за руку, но она упрямо сторонилась его либо шла впереди. Она не хотела, чтобы ее держали за руку, — мама никогда так не делала. Когда они наконец вернулись в машину, виду Филиппа был довольный. Он победил. Они уезжали с последней розовой бумажкой в руках, согласно которой Филипп становился официальным опекуном Лизы. Через полгода нужно будет приехать еще раз и предстать перед судьей, который примет окончательное решение об удочерении. Лиза поклялась себе выяснить, что значит «опекун» и «удочерение», но чуть позже, не сейчас. Мэри встретила их довольно хмуро и даже не взглянула на драгоценную бумажку. «Она недовольна, потому что ничего не выиграла, но это было бы несправедливо, ведь она не ездила с нами играть». Вторник был посвящен зачислению Лизы в школу. Она и представить не могла, что существуют такие огромные школы. Сьюзен рассказывала ей об университете… Лиза задалась вопросом, не заблуждается ли Филипп насчет ее возраста… Покрытие широкого школьного двора слегка проминалось под ногами. В углу находились разноцветные лесенки, турник и две горки, с которых Лиза не сводила глаз. Когда они с Филиппом подходили к дверям, зазвенел звонок. Ничего общего с тем звоном, которым оповещали о приближении урагана. Здесь звенел крошечный колокольчик, надрывавшийся изо всех сил, пытаясь произвести на Лизу впечатление. Напрасно. Лизе доводилось слышать звоны и помощнее. Когда звонил деревенский колокол, созывая на мессу или просто на общий сбор, его гул отдавался у Лизы в груди, неизвестно почему заставляя быстрее биться сердце. Матери, которая ее ругала, считая, что Лизе пора бы уж научиться справляться со страхом, она обычно говорила, что слезы у нее наворачиваются оттого, что песчинка в глаз попала. Когда колокольчик, дребезжа, умолк, на улицу высыпала целая орда детишек. Возможно, здесь все же таится некая опасность.

На первом этаже была рекреация, где школьники отдыхали на переменах в дождливые дни. У нее дома в дождливые дни не всегда можно было добраться до школы… Они поднялись по центральной лестнице на второй этаж. Там вдоль длинного коридора тянулись классы с одинаковыми партами. Лиза никак не могла понять, где им удалось их столько отыскать?! Ей пришлось ждать возле желтой двери, пока Филипп беседовал с директрисой в ее кабинете. Немного погодя Лизу представили директору. Высокая женщина с уложенными в шиньон седыми волосами широко улыбнулась Лизе, но за ее приветливостью просвечивала строгость. Когда они вышли из школы, уже был полдень. Возле ворот Филипп остановился и присел на корточки, чтобы быть вровень с девочкой.

— Лиза, нужно отвечать, когда с тобой разговаривают. Я не слышал твоего голоса вот уже два дня.

Девочка дернула плечиками и втянула голову.

В «Макдоналдсе», куда Филипп повел ее обедать, ее поразили рекламные панно над кассами. Филипп спросил, что она будет есть, но Лиза отвернулась, совершенно не заинтересовавшись едой. Похоже, ее внимание привлекала лишь большая красная горка снаружи. Филипп переспросил, но Лиза упорно продолжила молчать, не сводя глаз с горки. Филипп наклонился, взял ее за подбородок и повернул к себе.

— Я бы не возражал, чтобы ты покаталась, но идет дождь.

— Ну и что?

— Ты промокнешь.

— У меня дома дождь идет постоянно, и куда еп./п, ней. А если бросать все дела из страха промокну п., то просто умрешь. Дождь убивает не так, ты ничего не по нимаешь, ты его не знаешь, а я знаю!

Кассирша попросила их отойти в сторону, если они не намерены ничего заказывать, потому что другие ждут своей очереди. Лиза снова отвернулась к икну, устремив на горку такой взгляд, каким узник вглядывается в воображаемый горизонт за решеткой камеры.