Генерал СС
Шрифт:
Канарис пожал плечами.
— Возможно. Я, разумеется, не знаю фамилий всех, кто работает у меня. Но, если хотите, могу навести справки.
— Не стоит беспокоиться, — ответил Гейдрих. — Я быстрее сделаю это сам.
— Это не будет беспокойством, но раз вы так спешите…
— Я всегда спешу, — сказал Гейдрих. — Фюрер ждет быстрых результатов и высокой степени эффективности. Я выполняю его желания. — Отставил бокал и поднялся. — Прошу извинить, у меня назначена встреча с начальником гестапо.
Он бесшумно пошел по аккуратной садовой дорожке к ждущему «мерседесу». Канарис
ПРОЩАНИЕ С ОБЕРСТОМ
Однажды холодным, метельным утром нам с Портой поручили доставить на аэродром в Гумрак оберста Хинку. Он единственный спасся из горящего танка — выбросился за несколько секунд до взрыва — и серьезно пострадал.
Приехав на летное поле, мы обнаружили сотни раненых, ждавших отправки из сталинградского ада. Там стояли три самолета с работающими моторами и стремящимися взлететь экипажами, но мест для всех не хватало. Какой-то военный врач безумно носился туда-сюда среди запорошенных снегом носилок, уделяя внимание тем, кто был на грани смерти, указывая, кого нужно отправлять в первую очередь, а кого оставить; бегал все уменьшавшимися кругами и часто противоречил сам себе. Дважды называл оберста Хинку первоочередным пациентом, дважды отменял это указание, и Порта в конце концов не смог больше этого выносить. Ткнул меня в бок и указал подбородком на носилки.
— Ждать совершенно бесполезно. Присмотри за ним, я быстро вернусь.
— Куда ты?
Порта закрыл один глаз.
— Повидать одного друга… может, он сумеет что-то сделать. Иначе простоим здесь до конца войны.
Я пожал плечами и сел на корточки возле лежавшего без сознания Хинки. Друзей у Порты был легион, и все пройдохи. Уверен, что даже окажись мы посреди Сахары, Порта нашел бы знакомца, подпольно торгующего водой и крадеными верблюдами.
Через четверть часа он появился с обер-фельдфебелем в летной форме. Обер-фельдфебель заламывал руки и жалко выглядел.
— Ладно, не дави на меня! Я уже сказал, все будет в порядке… Этих бумаг было б достаточно, чтобы отправить куклу, тем более оберста! Используй их и помалкивай… дашь волю языку, так нам обоим кранты… И не забывай, что я для тебя сделал!
— Не забуду, — пообещал Порта. — Только кончай ныть, будь мужчиной. Ты нервируешь меня своим паникерством.
Обер-фельдфебель доверительно подошел поближе.
— Ну, и когда со мной рассчитаешься?
— Как только удостоверюсь, что бумаги подлинные.
Порта наклонился и сунул их во внутренний карман оберста. Потом сменил номер дивизии, прикрепив к его запястью новый.
— Что от этого изменится? — спросил я.
— Подожди, — посоветовал Порта. И оглянулся на своего нервозного друга. — Смотри мне, если они не сработают, — произнес он угрожающим тоном.
Через десять минут обезумевший врач вернулся. Свирепо посмотрел на Хинку, потом на нас.
— Я уже сказал, несите этого человека на перевязочный пункт. Нечего торчать здесь, сегодня его не отправят.
— Прошу прощенья, — сказал Порта, — но есть особые распоряжения. Оберст должен улететь.
— Послушай, обер-ефрейтор, не спорь со мной. Плевать мне на особые
— Ну, хорошо, — сказал Порта. Нагнулся и вынул бумаги из кармана оберста. — Не скажете ли, который час?
— Половина одиннадцатого, и не задавай дурацких вопросов! Выполняй, что приказано, и поживее.
— Угу. — Порта твердо стоял с карандашом в руке, записывая время. — Можно узнать вашу фамилию, пока вы не ушли? Не сочтите это дерзостью, мне приказано записать фамилию того, кто будет саботировать эти особые распоряжения. Указать точное время и все такое. Это не моя инициатива, это армейская проблема, я тут не при чем…
— Покажи эти треклятые распоряжения!
Врач вырвал бумаги у Порты, быстро просмотрел их. И я поразился, увидев, как изменилось его отношение. Он был недовольным, но почтительным.
— Хорошо. — Он вернул бумаги. — Грузите его в самолет… только, если ты обманул меня, обер-ефрейтор, да поможет тебе Бог! У меня сейчас нет времени проверять твои документы, но предупреждаю… я не забываю лиц!
Мы подняли носилки и побежали быстрой рысцой к самолету, который должен был взлететь первым.
— Не знаю, что там в этих бумагах, — заговорил я с отдышкой, — но если он узнает, что ты провел его, будет плохо.
— Не узнает, — презрительно ответил Порта. — Завтра к этому времени он все забудет.
— Не будь так уверен, взгляд у него был очень странный.
— Ерунда! — сказал Порта. — Можно отвертеться даже от убийства, если знать как. Я однажды сказал кому-то, что Гейдрих дядя моей матери… все превосходно сошло, я получил бесплатно столько бензина, что мог бы стать нефтяным бароном…
— Впервые слышу, — буркнул я.
Едва мы уложили оберста в самолет, вбежал какой-то оберстлейтенант [46] с листком бумаги в руке. И ринулся в кабину с жалким нытьем. Он казался в полном здравии, на нем не было ни единой отметины. Хотя бы полоски клейкого пластыря для приличия.
Оберстлейтенант сунул бумагу в лицо летчику, но тот решительно отвел его руку.
— Прошу прощения, мест больше ни для кого нет. Самолет предназначен для раненых, и мне приказано взлетать, как только загружусь полностью.
46
Соответствует чину подполковника. — Прим. ред.
— Но фюрер… это от фюрера!
Летчик с сожалением поглядел на него.
— Эти приказания отменены три дня назад. Слишком много дезертиров из района боевых действий.
— Дезертиров! Вы называете меня дезертиром?
— На раненого вы не похожи….
Оберстлейтенант бросил свою бумажку и угрожающе двинулся к летчику. Порта тут же схватил ее и прочел.
— Он прав. Это непосредственно от фюрера. — И сурово взглянул на летчика. — Разве можно обращаться так с немецким офицером? Как не стыдно. Может, его рана не видна. — Постукал по своей новой нашивке и подмигнул. — Я не могу оставить это без внимания. Я не выполнил бы долга обер-ефрейтора, так ведь?