Геракл
Шрифт:
Младенцев обмыли и завернули в дорогие ткани. Алкмена уснула, лишь убедившись, что ее сыновья накормлены и спокойны. Амфитрион долго стоял над колыбелью, разглядывая своих детей.
Тщеславные мысли бродили в его голове. Мальчики вырастут, он обучит их всему, что умеет сам. И поведет сыновей в военный поход. И в ужасе будут разбегаться враги при виде Амфитриона и его славных сыновей.
Я назову одного из вас Алкидом, а другого - Ификлом! Вы будете двумя половинками одного яблока и принесете мне славу, богатства и почести!
Гера насылает на Геракла змей
Алкмена,
Алкмена протянула руки с сыну, беря мальчика к себе. Алкид круглыми со сна глазами таращился на мать, ручонками цепляясь за распущенные локоны Алкмены.
– Ну-ну, разбойник,- с тихим смехом высвободила царица пряди из цепких ручек сына, вновь укладывая малыша рядом с братом. Щит, в котором Алкмена устроила малышам колыбель, качнулся. Царица задумалась над тем, как быстро и споро подрастает ее первенец. Было что-то пугающее в его необычной для младенца силе, когда братья возясь, играли друг с другом на белой курчавой шкуре. Ификл уступал брату и в ловкости, и в сноровке. Не раз Алкмена бросалась на плач малыша, когда Алкид лишь, забывшись, легонько пихал брата, а тот отлетал, ударяясь о стену.
Сон бежал от царицы. Алкмена вышла на балкон, любуясь спокойной ночью. Спал супруг. Спали служанки и воины царя. Уснул, запустив пальчики в густую баранью шерсть подстилки, Алкид.
Вдруг до царицы донесся невнятный шепот, и в переднем коридоре зажгли светильник. Тут же каменные плиты донесли еле различимый шорох, словно по полу тащили что-то длинное и скользкое. Свет приблизился к царским покоям. Алкмена встрепенулась, тщетно пытаясь разглядеть что-то, что, несомненно, приближалось.
Однако коридор был пуст. «Почудилось!» - облегченно вздохнула женщина, но сердце по-прежнему сжималось, с силой выталкивая пульсирующую кровь. Свет из желтого становился зеленоватым, заливая залу и коридоры. Алкмена прижалась спиной к балконной ограде. Теперь она узнала шепот, принятый вначале за человеческую речь. Глаза царицы округлились, легкий спазм сжал горло, не пропуская крик о помощи. Алкмена в зеленоватом свечении узрела двух гигантских змей, что с шипением скользили по каменным плитам террасы. Вот они миновали коридор и, раскачиваясь и двигая жалами, изогнулись над щитом Амфитриона, в котором беззаботно спали близнецы.
Сила, более действенная, чем страх, сковала беспомощную Алкмену. Ей оставалось лишь с ужасом следить, как твари перевесились через край колыбели и скользнули к младенцам.
Внезапно проснулся и, испугавшись, заплакал Ификл. Но сон, насланный Герой на дворец, сковал его обитателей подобно смерти. Алкмена пошатнулась, теряя сознание: одна из змей обхватила тельце Ификла тугими кольцами и с силой вышвырнула малыша из колыбели. Щит, толщиной в мужскую руку, качнувшись под тяжестью змей,
Алкмена, припоминая время от времени встречу со змеей на горной тропе, отдала нерушимый приказ: слуга, не заметивший в саду змеиное гнездо, будет до смерти забит камнями. И слуги, напуганные повелением царицы, уничтожали даже безобидных ужей, что вечерами выползали из топких болот, привлеченные теплом человеческого жилья и запахом подогретого козьего молока.
Между тем змеи, свернувшись друг с другом жгутом, медленно обвивали тело ребенка, виток за витком охватывая члены младенца и усиливая захват. Прикосновение холодной и слизкой кожи пресмыкающихся Алкиду пришлось не по нраву. Мальчик попытался, ухвативши змею за хвост, оторвать тварь от себя, но это привело к тому, что змеи лишь сильнее сжали Алкида, подбираясь к горлу.
Гера, обернувшись ночным мотыльком, порхала вокруг светильника, наблюдая за мучительной гибелью того, кто стал причиной разлада между Герой и Зевсом. Богиня не могла простить малышу, что божественный супруг, помня провинность Геры, почти совсем стал сторониться ложа супруги. Гера чувствовала, что, повинись она, дай клятву не становиться на пути Алкмены и ее сыновей, Зевс оттает. Но понимала, что падает в пропасть. Чем сильнее богине хотелось попросить прощения, тем более злые мысли овладевали ее думами. Наконец, не выдержав, Гера решилась уничтожить сына Зевса: тогда не будет причины разлада.
Почти год тешился Зевс, любуясь, как быстро растет и крепнет его сын - около года зрела и крепла отчаянная злость богини. Фионил со страхом видел, как чахнет и с каждым днем тает Гера. Целыми днями в одиночестве богиня плавала в излюбленной бухте, так поразившей Фионила когда-то. Гера плавала до изнеможения, пока уставшие руки отказывались служить. Потом, обнаженная, бросалась на песок.
Белое тело, не поддающееся загару, с золотистыми крапинками веснушек, распростертое на песке, сжимало сердце раба болью и горечью.
Не раз в мыслях он кричал, обращаясь к богине:
– Хочешь, лучше убей меня! Еще раз преврати в эфиопа, вырви сердце и желудок живому, чем видеть, как гаснут твои силы, как на прекрасном лице горести оставляют следы!
Но вслух решался лишь робко напоминать Гере:
– Время ужинать! Время спать!
– и отворачивался от полных отчаяния прекрасных глаз возлюбленной.
В эти дни и месяцы Гера для Фионила превратилась в беспомощного обиженного ребенка, пусть злого и капризного, но несчастного. Гера, как должное, принимала заботы, не замечая течения дней. Но боль, зародившись из ревности, разрасталась, заполняя вакуум одиночества. Тогда она бросалась в прогретые солнцем волны и ныряла, никому не рассказывая о своей глупой, ребячьей мечте., Гера помнила тот день, когда ее чернокожий раб разыскал на морском дне странную фигурку беременной гречанки. Схематичные черты и сердце подсказывали Гере, что то было изображение Алкмены. Гера верила, что стоит найти статуэтку снова, разбить ненавистное изображение мучительницы, и время обернется вспять, когда Зевс, несмотря на измены, всегда принадлежал ей одной, возвращаясь от любовниц счастливый, пресытившийся, но виноватый.