Герда
Шрифт:
– Так и должно быть? – спросила я. – Так всегда?
– Да, – ответил Гоша. – Так и должно быть.
– Здорово. Их что, бомбили?!
– Да, во время войны, – ответил Гоша.
– Первой мировой?
Я сфотографировала разрушенный мост, а вдруг пригодится.
– Безобразие, – выругалась мама. – Как здесь можно ездить?
Вообще, все местные жители ездили не особо напрягаясь, но мама, конечно, нас высадила и преодолела мост в одиночку. То есть с Гердой – та выставила в окно морду и нюхала воздух, воздух уже здесь пах кисленьким. Мы с Гошей преодолели
– Тут, наверное, весной вообще здорово, – рассуждала я. – Эта Взводь разливается, как море, а тут остаются острова. Каждая деревня – свой остров, а в гости можно друг к другу на лодках ездить. Дети в школу не ходят, электричества нет, все живут при свечах и лучинах! Когда большая вода, жители на крышах сидят, так по телевизору показывают. И коровы у них на крышах, и козы на крышах, и сами они на крышах, и над ними только Млечный Путь, вечные сокровища Вселенной.
– Это ведь ужасно, – сказала мама. – Это совсем не романтика.
– Это прекрасно, – возразила я.
– Это возраст, – объяснила мама. – В твоем возрасте наводнение кажется приключением. А это беда.
На другой стороне реки кислятиной пахло резче, так что даже зачесалось в носу и защипало глаза, мы прогрохотали по разъезженному асфальту центральной улицы и сразу оказались у самого завода.
Спиртзавод походил на ржавый самогонный аппарат, был живописен, был даже слегка красив, только непонятно – как он в таком состоянии мог работать. Предприятие окружал забор, некогда кирпичный, сейчас разрушенный полностью, поросший травой и молодыми деревцами. На заборе тоже во множестве сидели вороны, причем вороны крайней степени наглости – их ничуть не смущали люди, мимо этого забора курсировавшие. Народу вообще было много, возле проходной завода собралась, наверное, половина поселка.
– Вечеринка что надо, – сказала я. – Спиртоводкокомбинат – жир, сосиски, лимонад!
– Прекрати молоть глупость, – посоветовала мама. – И вообще…
– Обещаю, – пообещала я.
Мы припарковались чуть поодаль, под рябинами. Мама нагрузила Гошу термосами с сосисками и чаем, а я для начала взяла плакат «Не допустим». Вообще-то раньше я не очень любила выглядеть идиоткой, но Петр Гедеонович сказал, что выглядеть идиоткой – это самая глубинная суть театрального искусства, к этому надо стремиться, причем не только на сцене, а и в действительности. К тому же сегодня мой идиотизм меня не очень напрягал, сегодня я была на подхвате, это гораздо легче, чем быть ведущим идиотом, заглавным. Я взяла плакатики, взяла связку черных шаров с нулевой летучестью, надела рюкзак.
И мы приблизились к протестантам.
Люд на самом деле был прикован к воротам. Женщины разного возраста, две с колясками. Мужчина в строгом костюме, похожий на бухгалтера. Прикованы наручниками и цепями, без болгарки не отвязаться. Впрочем, я отметила, что приковались спиртовики с толком – поставили скамеечки, деревянные ящики, раскладные кресла и надувные матрасы, на которых некоторые прикованные отдыхали в тени. Да и голодающими особо они, как я и думала, не выглядели, вполне себе нормальные тетки-дядьки, не
– Может, пойдем? – предположил разумный Гоша. – Тут и без нас хорошо.
Змий просочился сквозь ручьи и песок родников и теперь вовсю жрал свой хвост, но маму это не смутило, мама уже вступила в состояние благодеяния, достала дежурный мегафон и стала сзывать протестующих к горячему чаю и сосискам. В воздухе начали сгущаться идиотические флюиды, я просто почувствовала это, не зря в театр ходила.
– Друзья, – взывала мама. – Друзья, подходите.
Народ отнесся как-то прохладно, то ли голодом не мучились, то ли… Скорее всего, они тоже испытывали чувство острой ненормальности происходящего, люди все люди.
Маму это совсем не смутило, она продолжила зазывать сосисками и смущать хлебом, предлагала не стесняться, подходить, вкушать. Народ не шел. Я попробовала помахать протестным плакатиком для привлечения, но это тоже не заинтересовало никого.
Гоша хмыкнул и зевнул, он в театре не служил, ноша идиота была ему не по плечам, позвоночником не вышел.
А Герде было все равно.
Полицейский, дежуривший неподалеку, напротив, заинтересовался происходящим, стал кому-то активно звонить по мобильнику, но подходить не торопился. Наверное, из-за стикера «Материнского Рубежа», прилепленного к нашей машине. А ничего, крепись, волонтер, держись, волонтер.
– Не стесняйтесь, друзья! – призывала мама. – Это совершенно бесплатно…
Местные не стесняться не спешили, напротив, они как-то подобрались поплотнее, сдвинулись.
– Ма, они просто подойти не могут, – сказал Гоша. – Они же прикованы, как они твои сосиски будут брать?
– Действительно, – мама опустила мегафон и стала перемещаться поближе к несогласным.
Гоша поплелся с термосами за ней. Несогласные сомкнулись еще сильнее, но с места не сдвинулись, мешали оковы. На нас они смотрели все так же настороженно.
Мама осторожно на меня оглянулась.
– Они думают, что отравлено, – шепотом пояснила я. – Думают, что провокация.
– Какая еще провокация? – не поняла мама.
– Обычная, – ответила я. – Неизвестно – ты вообще кто? Может, тебя подослала администрация области. Возьмешь сосиску – поступишься принципами. И что это за протест с сосисками? Это не протест, это пикник какой-то. А потом, может, эти сосиски отравлены.
Мама растерялась, а я продолжала:
– Может, ты туда насыпала слабительного. Съешь сосиску, а тебя и скрутит, не успеешь отковаться и добежать до кустов, получится сплошная дискредитация. Спецслужбы не дремлют, ты зря телевизор не смотришь, у нас везде сексоты.
– Кто? – не поняла мама.
– Секретые сотрудники, – Гоша неожиданно проявил эрудицию.
Мама убавила громкости в мегафоне.
– Друзья, – произнесла она проникновенно. – Друзья, это не провокация! Это настоящие сосиски. Попробуйте.