Герои
Шрифт:
И там стояла она, средь них — и раздавала воду. Как богиня Милосердия. О, исцели мою боль. В нём уже не было страха. Он знал, что должен сделать.
— Финри! — позвал он, затем прочистил горло и повторил, чуточку ниже. — Финри.
— Бремер. Вы выглядите… счастливым. — Она вопросительно подняла бровь, как будто улыбка на его лице была столь же неуместной, как у коня, у камня или у трупа. Однако, привыкай к этой улыбке, ибо она здесь надолго!
— Да. Очень счастливым. Я пришёл сказать… — Я люблю тебя. — До свидания. Этим вечером я возвращаюсь в Адую.
— Серьёзно?
— Хорошо. Хорошо. — В пизду его. Горст осознал, что стискивает кулак и заставил себя его разжать. Нет, не туда, наоборот — забудь его. Он — никто. Я — победитель, и это мой звёздный час. — Утром я получил письмо от короля.
— Серьёзно? Мы тоже! — Она выпалила это с горящими глазами, поймав его за руку. Его сердце снова подпрыгнуло, словно её прикосновение было вторым письмом от Его величества. — Хэлу возвращают кресло в Открытом совете. — Она украдкой обернулась, затем сипло и сбивчиво прошептала. — Его назначают лордом-губернатором Инглии!
Настала долгая, неуютная тишина, пока Горст всё это впитывал в себя. Точно губка всасывает капли мочи.
— Лордом… губернатором? — Казалось, на солнце набежала туча. С этой секунды оно больше не дарило его лицу тепла.
— Ага! Предполагается, там будет парад.
— Парад. — Блядей. Промозглый ветер налетел и захлопал его незаправленной рубахой. — Он его заслужил. — Он отвечал за взорванный мост и за это ему устроят парад? — Вы его заслужили. — Где же мой, ёбаный стыд, парад?
— А ваше письмо?
Моё письмо? Моё жалкое, позорное письмишко?
— О… король просит меня занять прежнюю должность Первого стража. — Отчего-то больше не получалось зажечь в себе пыл, с каким он открывал послание. Не лорд-губернатор, о нет! Ничего и близко похожего на лорда-губернатора. Первый подхватыватель королевского локтя. Первый опробыватель королевского конца. Ваше величество, умоляю, не вытирайте задницу сами! Позвольте, я!
— Какие замечательные новости. — Финри улыбалась, будто всё вышло лучше некуда. — Что-ж, оказалось, война полна возможностей, какой бы ужасной она ни была.
Какие унылые новости. Мой триумф оказался с душком. Сгнили мои венки.
— Мне кажется… — Его лицо дёрнулось в судороге. Он уже не способен цепляться за улыбку ни секунды. — Мой успех теперь кажется таким скромным.
— Скромным? Что вы, конечно же нет, я нисколько не…
— У меня никогда не будет ничего, стоящего того, чтобы им владеть, правда?
Она моргнула.
— Я…
— У меня никогда не будет вас.
Её глаза поползли вширь.
— У вас… что?
— У меня никогда не будет вас и никого похожего на вас. — На её веснушчатых щеках зажглись багровые бутоны. — Поэтому, позвольте быть откровенным. Вы говорите, война ужасна? — Прошипел он прямо в её испуганное лицо. — Я говорю — ни хера! Я влюблён в войну, вот так вот, блядь! — Невысказанное бурлило в нём. Он не мог удержать его и не хотел. — В светских салонах, тенистых аллеях и прелестных парках Адуи, я — писклявая хуйня на палочке. Визглявое позорище.
Но колодец высох гораздо скорее, чем он ожидал. Он остался стоять, где стоял, тяжело дыша, глядя на неё сверху вниз. Как человек, который задушил свою жену и внезапно пришёл в чувство, он понятия не имел, что будет дальше. Повернулся, намереваясь улизнуть, но рука Финри всё ещё лежала поверх его руки, и теперь уже её пальцы вцепились в него, тянули назад.
Её румянец первого потрясения выцвел, лицо со сведёнными скулами затвердело от растущего гнева:
— Что случилось в Сипани?
А вот теперь раскраснелись его щёки. Словно само это название было пощёчиной.
— Меня предали. — Он попытался произнести последнее слово так, чтобы оно пронзило её, как пронзало его — но голос утратил всю свою остроту. — Из меня сделали козла отпущения. — Вот уж точно, заунывное козлиное блеяние. — После всей моей верности, всех моих стараний… — Он покопался в поисках других слов, но не привыкший к речам голос лишь сбился на скулящий писк, когда она оскалила зубы.
— Я слышала, что, когда пришли за королём, вы, пьяный, развлекались со шлюхой. — Горст сглотнул. Но едва ли он мог это отрицать. Спотыкаясь в той комнате, одновременно пытаясь застегнуть пояс и выхватить меч, всё кружит перед глазами. — Я слышала, что тогда вы обесчестили себя далеко не впервые, и что прежде король прощал вас, а в этот раз ему не позволил Закрытый совет. — Она окинула его взглядом с головы до ног и скривила губы. — Бог бранного поля, ага? Нам, простым людям, порою бывает трудно отличить богов от дьяволов. Вы ходили на броды, на мост и на холм, и что вы там делали, кроме как убивали? Чего хорошего вы там добились? Кому вы там помогли?
С минуту он стоял без движения, весь кураж тихо улетучивался. Она права. И кому это знать как не мне.
— Ничего и никому, — прошептал он.
— Значит, вы любите войну. Я привыкла считать вас славным, неплохим человеком. Но теперь вижу, насколько ошиблась. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Вы — герой.
С последним, бичующе-презрительным взглядом, она повернулась и оставила его стоять среди раненых. Те уже не выглядели столь же счастливо, как совсем недавно. По большей части, они выглядели терзаемыми невыносимой болью. Птичья песня снова стала полудохлым карканьем. Его бурная радость оказалась прекрасным песчаным замком, смытым безжалостной волной реальности. Его тело словно отлили из свинца.
И на такое настроение я обречён вовек? Зародилась пренеприятная мысль. Чувствовал ли я себя так… до Сипани? Он угрюмо уставился вослед Финри, пока она снова не скрылась в госпитальной палатке. Назад к своему молодому красивому дурню — лорду-губернатору. До него слишком поздно дошло — надо было указать ей, что именно он спас её мужа. Иным никогда не найти нужных слов в нужное время. На редкость чудовищное преуменьшение. Он издал вселенски мучительный вздох. Вот поэтому-то я и стараюсь жить, заткнув ебало.