Гири

Олден Марк

Деккер прекрасно знал, что весь план с похищением придумал именно англичанин, который хотел тем самым спасти шкуру своим преданным агентам и увезти их на американских самолетах подальше от вьетконговцев, которые вот-вот должны были передовыми отрядами ворваться на улицы Сайгона. Однако, доказать участие Спарроухоука во всей этой гнусной операции не удалось. К тому же ЦРУ приказало замять это дело. Там хорошо понимали, что Спарроухоук мерзавец, но не хотели верить в то, что он опустился так низко. Ведь он пока еще продолжал работать на них. Наконец, огласка была запрещена еще под тем предлогом, что это могло подсказать южным вьетнамцам,

которые уже были полностью заражены паническими настроениями и деморализованы, опасный выход из сложившегося для них положения. Приставь к горлу американца нож и смело иди занимать свое место в самолете.

– В тот последний день, – рассказывал сейчас Деккер, – я изобретал всевозможные пути заполучить свободную минутку и заскочить к тебе. Но, черт возьми, тогда все пошло наперекосяк! Сначала мне приказано было отыскать нескольких «важных» южновьетнамских офицеров, приволочь их в посольство, а затем посадить на вертолет. Потом я еще несколько часов гонялся по всему городу за гражданскими американцами, вытаскивал их из публичных домов, кабаков. Никогда за всю свою жизнь на меня не сваливалось столько разной работы, как в тот день. Мне упорно казалось тогда, что все это специально кем-то подстроено, чтобы мы не встретились.

Мичи чуть кивнула, но он этого не заметил. Когда он взглянул на нее, она неподвижно смотрела на прозрачную воду в ванне. Теперь она стала еще краше той Мичи, какой он ее помнил по Сайгону. У нее была нежная кожа оттенка слоновой кости и яркие, как драгоценные камни, темные глаза. Волосы у нее были, пожалуй, короче, чем в те трагические дни.

У него создавалось ощущение, когда он смотрел на эту стройную, пленительную красавицу, что сама мечта воплотилась в реальность. С другой стороны, пару раз за весь вечер ему казалось, что они так никогда и не расставались, что весь шестилетний кошмар скорби был только паршивым сном.

Выйдя из ванны, они обтерлись полотенцами и надели кимоно. На минуту они преклонили колени перед токонома, затем поднялись и прошли в кухню, где Мичи тут же принялась за приготовление чая.

Деккер рассказал ей о том, что в настоящее время работает по Спарроухоуку и Дориану Реймонду. Странно, но это сообщение, казалось, не вызвало в ней ни тени удивления. Он решил, что она просто не показывает ему своих чувств. Сделать это было нетрудно, особенно Мичи, выросшей в японских традициях жестокого самоконтроля.

Когда она сообщила ему о том, что живет и работает в Нью-Йорке еще с сентября, он изумленно вскинул брови и спросил, почему же они не встретились раньше.

Разлив чай по чашкам, она сказала:

– Ты еще не забыл. Манни, что между нами заключено кейяку?

Деккер кивнул. Кейяку – что-то вроде договора, соглашения, отдельные положения которого могут меняться в зависимости от ситуации и если того потребуют обстоятельства.

Мичи улыбнулась и добавила:

– Я попрошу тебя об одном, Манни. Когда мы будем на людях, называй меня, пожалуйста, Мишель, хорошо? Меня зовут Мишель Асама. Я не чистая японка, а метиска.

Он молча ждал, когда она объяснит.

Она поднесла к губам свою чашку, изящно держа ее двумя руками, на каждой из которых на указательном пальце было по жадеитовому перстню, отпила маленький глоток и сказала:

– Мой отец, как тебе известно, занимался в Сайгоне вещами, многие из которых не могут быть названы нравственными и честными. Чего скрывать? Я не хочу иметь к этим его делам никакого отношения.

Я не хочу, чтобы ко мне проявляли повышенное внимание американские власти или, еще чего доброго, ЦРУ. Я вообще не хочу, чтобы у кого-то моя персона пробудила ассоциации с Чихарой и тем временем. Теперь у меня новая жизнь.

– Но мне ты позволила перейти из своей старой жизни в нынешнюю? Поэтому и пришла ко мне в доджо?

– Я бы не пришла туда, если бы до сих пор не любила тебя. Ты знаешь, что мне нет причин с тобой лукавить. Я пришла к тебе, хотя это было сопряжено для меня с некоторыми неудобствами. Но я пришла, ибо люблю. Поверь, никаких задних мыслей у меня нет. Я не встретилась с тобой в сентябре, потому что у меня были на то веские причины. Как только представилась возможность, я появилась в дверях твоего доджо. Пока что тебе придется удовольствоваться этим объяснением. Иногда нам, детям самураев, позволительно хобен но усо – удобная правда. Или то, что вы называете «ложью во благо». Но сейчас я не пользуюсь этим. Я говорю тебе правду.

– Я верю тебе, Мишель. Хорошее имя. Французское.

Она подлила ему чаю.

– Французы до сих пор остались в Индокитае, хотя со времени их поражения прошли уже годы. Думаю, то же самое будет и с американцами. Значит, договорились насчет меня? Мишель Асама. Мишель. На людях.

– Ты же знала, что я буду согласен на все, еще прежде чем ты об этом скажешь.

– Да, я знала.

Он снова взглянул на нее. Она стала сильнее. Более решительная. Ей двадцать восемь, но выглядит она лет на десять моложе. Ему почему-то показалось, что она знает о нем много больше, чем он думает. Поэтому-то, и не задает тех многочисленных вопросов, которые были бы логичны после разлуки, длившейся шесть лет. Но Деккер быстро отбросил эту мысль. Между ним и Мичи ничто не встанет. Никакое препятствие. Ничего.

– Твой отец? – спросил он.

– Его продали вьетконговцам. Они назначили цену за его голову. У кого-то зародилась идея заполучить эти деньги. Не спрашивай меня об этом человеке. Со временем. Манни, я обо всем тебе расскажу.

Она вернулась на минуту к алькову, где встала на колени и замерла в неподвижности, словно набираясь энергии от своих предков, дух которых витал в этой затененной нише. Деккер присоединился к ней. Слезы показались в его глазах во второй раз за этот день. Странно для человека, который до этого плакал всего раз или два в жизни, когда был ребенком. Когда она взглянула на него и взяла его за руку, ему вспомнилось еще одно обещание, которое они дали друг другу в Другое время и в другом месте.

Токио. Они прилетели сюда на разных самолетах, чтобы временно отделаться от сайгонского кошмара и скрыться от бдительного ока ее отца.

Здесь они первым делом поднялись на небольшой холм, где располагалась Усыпальница Йасукуни, один из известнейших в Японии религиозных центров. И сад и все постройки были возведены ради одной цели – увековечить память тех солдат, которые сражались и погибли за родину. Мичи и Деккер неспешно гуляли меж цветущих вишен, показывали друг другу каменные фонари, которым насчитывалось по нескольку сотен лет, и зачерпывали воду из небольшого желобка, чтобы очиститься, – нужно было смочить губы, – перед тем, как войти в святые помещения. Перед Главным Залом Поклонения они кинули в специальный ящик по монетке, хлопнули в ладоши, – чтобы пробудить спящих внутри богов, – взялись за руки, склонили головы и загадали желание.