Гири
Шрифт:
Мичи тогда сказала:
– Даже если мы умрем в разное время и в разных уголках Земли, мы встретимся снова. Мы расцветем в этом саду. Здесь каждый цветок – упокоившаяся человеческая душа. Это настоящая гавань душ.
– Мы встретимся здесь после смерти, Мичи. Я обещаю.
Сидя на коленях перед альковом, она сказала:
– Ты понимаешь, что мой долг перед отцом, перед семьей стоит выше всего остального? Даже выше тебя?
– Я понимаю, – ответил он. Ему это не нравилось, но он знал, что ничего с этим не поделаешь.
Из алькова она провела его
Они освободились от кимоно и он зачарованно уставился на ее восхитительное, стройное, с небольшими грудями тело... В его голове тут же зароилось множество воспоминаний, желаний...
Необязательно сейчас заниматься с ней любовью. Пока еще необязательно.
Достаточно было ощущать ее рядом с собой. Они лежали, прижавшись друг к другу под бледно-лиловым одеялом. Деккер никак не мог отделаться от кучи вопросов, которые будоражили его сознание. Он молчал. Несмотря на роившиеся в его мозгу мысли, его дико клонило в сон. Он отчаянно сопротивлялся этому и сосредоточил на этом все свое внимание. Черт возьми, он не хотел сейчас отключиться, а, проснувшись, обнаружить, что Мичи нет и что он лежит у себя дома! Он не хотел этого и боялся, что именно это и случится...
А Мичи еще, как назло, стала гладить его волосы, лицо, ее кончики пальцев убаюкивающе порхали у него по лбу, бровям, носу, он чувствовал прикосновение ее мягких губ к своим закрытым глазам... Она сказала, что он может не волноваться, что она будет с ним рядом, когда он проснется.
Под конец он сдался, – отчасти успокоенный ее обещанием, – и заснул у нее в объятиях.
Мичи продолжала машинально гладить его по волосам.
Она ждала.
Когда его дыхание стало более глубоким и все мышцы его расслабились, она поняла, что пора. Осторожно поднявшись с постели, она взглянула на него. Он не шевелился. Она знала, что он и не пошевельнется в ближайшие часы, ибо подсыпала ему в чай особый порошок.
Когда он смотрел в другую сторону.
Слеза оттянула ее ресницы. Мичи смахнула ее осторожным прикосновением кончиков пальцев.
«Где любовь, там и боль», – подумалось ей.
Она сжала руки в кулаки и с силой надавила себе на виски. Пытаться разумно объяснить любовь – это значит потерять разум.
«Манни, любимый мой, прости мне».
Она вышла неслышно из комнаты, оставив его за спиной наедине с его снами и видениями.
Придя на кухню, она тщательно вымыла чашку Манни. Он хитер. Весь вечер она чувствовала, что он таит в себе множество вопросов. Рано или поздно ей придется дать ответы на них. С Манни Мичи должна быть очень осторожной. Она не должна упускать из виду детали.
Например, такие, как чашка из-под чая со следами снотворного.
Затем она торопливо оделась. Брюки, туфли, свитер. Прошла в небольшой кабинет, села за стол и замерла в ожидании телефонного звонка, о котором договаривалась.
Нельзя упускать из виду даже мелкие детали!
Она пододвинула телефонный аппарат к себе, подняла его и вывернула звонок, чтобы он не гремел на весь дом и не разбудил Манни. Поставив телефон на место, она долго и неподвижно смотрела на него, затем
Человек, владеющий этим снимком, мог быть уверен, что подписал себе смертный приговор.
Фотография была сделана шесть лет назад в одном из ночных клубов Сайгона на Ле Луа Бульвар. Карточка была черно-белая. На ней было изображено пятеро мужчин, которые сидели вокруг стола. За каждым из них стояла вьетнамка или таиландка. У всех девушек были неправдоподобно узкие плечи, все были одеты в туникоподобные, сексуальные наряды.
Центральной фигурой на фотографии был отец Мичи. Справа от него сидел Поль Молиз младший со своим знаменитым ястребиным носом. Дальше Дориан Реймонд. Слева от Чихары сидели Робби Эмброуз и Спарроухоук. Словно зная о том, что должно с ними случиться, никто из пятерых не улыбался.
А случилось предательство. Низкое и подлое. Отец Мичи, ее мать и сестра были убиты, в сущности, этими четырьмя американцами. Как единственный оставшийся в живых член семьи, она обязана была отомстить за мертвых родных. «Да оплатится несправедливость правосудием», – говорил Конфуций. Ее семья была не просто уничтожена, в результате предательства она была еще и обесчещена. А бесчестье, как указывала самурайская традиция, это словно шрам на дереве, который со временем не исчезает, а становится еще больше.
Словом, теперь, – спустя шесть лет, – пришло время Мичи выйти на первый план и отплатить американцам, всем четверым, смертью за смерть.
Из другого ящика стола она достала самбо, белый деревянный поднос, на котором лежал кай-кен, завернутый в китайскую шелковую бумагу. Рукоятка ножа была черно-белой. Вокруг нее были туго обернуты золотые и серебряные нити. Плотно: нить к нити. Лезвие было девять дюймов в длину. Оно было отполировано, не содержало ни единого пятнышка и было остро, как бритва. Взяв в руки нож, Мичи склонилась над фотографией и неторопливо перерезала горло каждому изображенному на ней американцу. Она ни разу не моргнула. Рука ее была тверда.
Закончив с этим занятием, она положила нож обратно на поднос, а поднос убрала в стол. Затем она взяла с собой изуродованный снимок и прошла с ним в гостиную. Она взяла со стола настольную зажигалку, подошла к камину, бросила фотоснимок на пустую решетку, открыла вьюшку и аккуратно подожгла зажигалкой все четыре конца фотографии. Она сгорела в несколько секунд. Углы почернели, стали сворачиваться в трубку, а еще через несколько мгновений фотография уже улетела в вытяжную трубу множеством невесомых черных обрывков.
Она вернулась в кабинет и вновь села за стол. Через минуту красный огонек, располагавшийся рядом с циферблатом на телефоне, оживленно замигал. Мичи спокойно поднесла трубку к уху и проговорила:
– Сейчас приду.
Она повесила трубку, поднялась и прошла ко входу в спальню, где спал сморенный снотворным. Деккер. Достаточно ли сильно он ее любит, чтобы простить то, на что она сейчас идет? В любом извинении всегда есть местечко для обвинения. И наоборот.
Она открыла шкаф, достала свою шубу, а через несколько секунд уже закрыла дверь своей квартиры и направилась к лифту.