Глаз Эвы

Фоссум Карин

Он взял и вторую ее руку; руки были маленькие и просто утонули в его больших ладонях.

– Что‑то у тебя ногти чересчур длинные, – вдруг заметил он. – Им следовало бы их подстричь.

Он потрогал ногти пальцами, они были жесткие и желтые.

– Это занимает всего‑то пару минут, я мог бы и сам это сделать, но боюсь, что я немного неуклюжий. Неужели у них нет никого, кто мог бы подстричь тебе ногти?

Мать снова взглянула на него. Рот ее был полуоткрыт. Зубного протеза не было. Они утверждали, что он ей только мешает. Беззубая, она казалась старше,

чем на самом деле. Но волосы были причесаны, и сама она была чистенькая, и постельное белье свежее, да и в комнате было чисто. Он вздохнул. Он снова и снова смотрел на нее и пытался найти в ее лице хоть малейший признак того, что она его узнала, но не находил. Мать снова отвела глаза. Когда он, наконец, поднялся и пошел к двери, она по‑прежнему лежала, уставившись в окно, как будто уже забыла о нем. В коридоре он встретил санитарку. Она приветливо улыбнулась высокому мужчине, он коротко улыбнулся в ответ.

– У нее ногти слишком длинные, – сказал он. – Вы можете что‑нибудь сделать?

И он ушел, пытаясь справиться с тем состоянием подавленности, которое всегда испытывал после посещений матери. Но это продолжалось всего пару часов, а потом проходило.

Сейер поехал в Энгельстад, но сначала сделал пару звонков. У него возник еще один вопрос, и ответы, которые он получил, заставили его призадуматься. Даже самые маленькие движения, производимые человеком, похожи на круги на воде, подумалось ему. Крохотный камешек можно заметить совсем на другом пляже, в месте, где никому и в голову не пришло бы его искать.

Эва Магнус открыла ему дверь, облаченная в белую рубашку с многочисленными следами черной и белой краски. В руке у нее был кусок наждачной бумаги. По ее лицу он догадался, что она ждала его, и уже составила план предстоящего разговора. И он почувствовал крайнее раздражение.

– Здравствуйте, фру Магнус! Давно не виделись!

Она коротко кивнула и ничем не показала, что удивлена его визитом.

– В прошлый раз я приезжал поговорить о Майе Дурбан, а сейчас – об Эйнарссоне. Забавно, правда?

В ответ она глубоко вздохнула.

– У меня только один маленький вопросик.

Он говорил вежливо, но не особо церемонился. Он вообще стеснялся редко. Он олицетворял власть, он излучал ее; иногда это заставляло людей нервничать, если ему того хотелось, как, например, сейчас.

– Да, я уже слышала, – сказала она и отступила в глубину прихожей. Она откинула длинные волосы за спину и закрыла за ним дверь. – Юстейн звонил. Но я ничем больше помочь не могу. Да, я видела, как выплыл этот бедолага, и я вам звонила. Часов в пять вечера. Со мной была Эмма. Я не помню, с кем я говорила, если вас интересует это, но уж если так случилось и вы забыли записать звонок, то это не моя проблема. Во всяком случае, я выполнила свой долг, так это, кажется, называется. И больше ничего добавить не могу.

Вызубрила на славу. Явно успела прорепетировать несколько раз.

– Но помогите мне тогда хотя бы с голосом, – попросил он, – чтобы я мог разобраться и виновный был наказан. Потому что не дело, когда такое происходит. Все поступающие звонки должны быть

зарегистрированы. И то, что произошло, совершенно недопустимо, мы должны это пресечь, если вы понимаете, о чем я.

Она стояла спиной к нему, загораживая вход в гостиную, и он видел черные и белые картины, которые произвели на него такое сильное впечатление в прошлый раз. Он не мог видеть ее лица, но чувствовал, что она ощетинилась всеми колючками. Она знала, что он блефует, но сказать об этом не могла.

– Да нет, господи, это был совершенно обычный голос. Я об этом даже не думала.

– Акцент жителя Восточной Норвегии?

– Э… Да нет… Я не помню, чтобы это у него был какой‑то особый акцент, но я редко обращаю внимание на такие вещи. И потом, у меня был стресс, ведь со мной была Эмма и все такое. А зрелище было не из приятных.

Она уже вошла в гостиную, но по‑прежнему стояла к нему спиной. Он прошел за ней. – А голос был старый или молодой?

– Понятия не имею.

– В тот вечер у нас дежурила женщина‑офицер, – солгал он.

– Да? Тогда, должно быть, она отошла в туалет или куда‑то еще, – быстро сказала Эва. – Потому что я разговаривала с мужчиной, в этом я уверена.

– Он говорил с акцентом жителя Южной Норвегии?

– Господи, да не знаю я! Это был мужчина, а больше я ничего не помню. Я звонила, и больше мне сказать нечего.

– И что он сказал?

– Что сказал? Да ничего особенного, спросил, откуда я звоню. – А потом?

– Да ничего, собственно говоря.

– Но он попросил вас остаться на месте?

– Нет. Я просто объяснила, где это.

– Что?

– Я сказала, что это примерно около Народного дома. Там, где стоит памятник сплавщику.

– И потом вы ушли?

– Да, ушли. Мы пошли поесть, потому что Эмма была голодна.

– Дорогая фру Магнус, – произнес Сейер медленно. – Неужели вы думаете, что я вам поверю? Поверю в то, что вы звонили, сообщили о том, что нашли труп, и что вас даже не попросили дождаться полиции?

– Господи, но я же не могу отвечать за все те ляпы, которые ваши люди совершают на работе! Может, он был молодой и неопытный, откуда я знаю? Это, во всяком случае, не моя вина.

– То есть вам показалось, что голос был молодой?

– Нет, не знаю. Я редко обращаю внимание на такие вещи.

– Художники обычно как раз обращают внимание на такие вещи, – сказал он резко. – Они наблюдательны, схватывают все детали. Разве не так?

Она не ответила. Поджала губы, и рот ее превратился в узкую щелочку.

– Я должен вам кое в чем признаться, – тихо произнес он. – Я вам не верю.

– Это ваша проблема.

– Сказать, почему? – спросил он.

– Мне это не интересно.

– Потому что, – сказал он еще тише, – потому что все только и мечтают о таком звонке. На долгом и скучном вечернем дежурстве все только и мечтают о том, чтобы найти труп. Ничто не в состоянии так зажечь инспектора полиции во время обычного вечернего дежурства, как сообщение об утопленнике, а то все одни семейные скандалы, угоны, алкаши задержанные скандалят… Понимаете?