Глушь
Шрифт:
Ее осенило: «Это пруд на поле Боуэна».
Луна светила ей прямо в лицо. Несмотря на позднюю ночь, она могла хорошо разглядеть свое отражение на зеркальной поверхности пруда.
Видение повергло ее в легкий шок.
Без трусиков, в прозрачной ночной рубашке, которая липла к телу, Патриция была карикатурным образом женской сексуальности — настолько волшебство сна преобразило ее формы. И без того пышная грудь во сне стала еще больше, словно Патриция была беременна. Соски размером с оливки выступали под льнувшей к ней влажной ночной рубашкой. Сон углубил изгибы ее тела, расширил
Патриция изнывала от желания. Из-за ночного зноя на коже проступила испарина, словно материальное воплощение не поддающейся определению страсти.
Из воды поднялся Эрни: обнаженный, с мягкой улыбкой на лице и ищущими глазами. Она отвечала ему взглядом, но ее собственная улыбка была явно распутной, отражавшей томление жаждущей плоти. Патриция стояла задрав край ночной рубашки выше пупка.
Почему сейчас она должна чувствовать себя виноватой? Это был сон, и даже доктор Салли, чьи профессиональные воззрения чуть ранее приказали долго жить, подтвердил, что она может делать что хочет. И когда она разговаривала с настоящим доктором Салли по телефону, он, по сути, сказал ей, что она избавилась от травмы из своего прошлого.
И сон подтверждает это, разве не так? Вот она, на месте своего изнасилования, но как нормальное и совсем не травмированное сексуальное существо.
Ощущения разъедали ее тело. Она чувствовала себя порочной и грязной. Была ли это ее настоящая сущность? Была ли это настоящая Патриция? Или сон позволил ей оторваться по полной, чего она сама — особенно таким образом — не могла позволить себе сделать в реальной жизни?
«Изменяется только степень вашей половой социализации, — продолжал голос невидимого доктора Салли. — Супер-Эго против Инстинкта. Общественная псевдожизнь современного человека приводит к тому, что нашей вызывающей сожаление репрессированной сексуальности приходится переходить на самообеспечение. — Она пыталась понять, но не могла. — Все мы животные, Патриция. Но ведем себя так, как будто ими не являемся. Всё из-за репрессии и ее изнурительного эффекта. В конце концов, это так неестественно».
«Что я делаю? Это сон. Я жду разрешения своего доктора на секс!» — удивлялась Патриция.
Она чуть не рассмеялась над абсурдностью ситуации. На нее волной обрушился смысл произнесенных доктором слов: «Мы животные, но притворяемся, что это не так».
«Пещерные люди не подавляли своих желаний, — заверил ее голос психолога. — В том числе и пещерные женщины».
Что ж...
Ее глаза впились в Эрни. Он стоял на коленях в воде. Сон и его превратил в марионетку с гипертрофированными половыми признаками. Широкая спина, плечи и шея. Грудь и бицепсы — горы накачанных мышц. Сюрреально большие гениталии — один вид Патриции вызвал у Эрни эрекцию.
«Иди сюда, — сказала она, приняв свое развратное естество. — Я придумала применение для твоего рта».
Эрни повиновался, как раб. Он подполз к ней на четвереньках — идеал мужчины для любой женщины. Патриция продолжала стоять: сон определил ей доминирующую позицию, а ему оставил подчинение. Она беззастенчиво ласкала свои
Но ничего не произошло.
Она посмотрела вниз и увидела, что Эрни бесследно исчез.
Если, конечно, не принимать во внимание легкую рябь на воде.
То, что затем выползло на берег, не было Эрни. Что-то худое, серое и, без сомнений, мертвое.
Женщина. Она весила не больше сорока килограммов. Серая кожа, казалось, растянулась на костях, и Патриция видела, как они двигаются, когда женщина ползла. Сквозь спутанные мокрые волосы на нее смотрели пустые глазницы. Патриция не была уверена — не то чтобы детали имели значение во сне, — но казалось, что у женщины-трупа были грубые швы на талии, как будто она была разрезана пополам, а затем хирурги сшили части ее тела. Кулон с каким-то камнем болтался на иссушенной шее в такт ее движениям.
— Беги из этого злого места, дитя, — пробормотало нечто голосом, отдаленно напоминающим человеческий. Был ли это говор поселенцев, что сочился сквозь гортань, искаженную посмертным гниением?
— Беги отсюда и проси Бога бежать вместе с тобой. Беги. Беги!
— Бежать от чего? — спросила Патриция.
Труп рухнул, словно все суставы разом выдернули из тела.
Ответа Патриция не получила, но, когда она услышала топот за спиной — что-то грохотало в лесу, — он ей уже не был нужен. Она побежала.
Грязь брызгами вылетала из-под ног, пока Патриция мчалась по краю пруда. Прежде чем она смогла сменить направление, ей показалось, что в пруду есть что-то еще, у самой поверхности воды, — оно смотрит на нее и пытается привлечь к себе внимание.
Но она не хотела знать, что это было. Патриция побежала обратно в едва тронутый лунным светом лес, в глубине которого продолжал разгораться пожар. Дым разъедал глаза. В какой-то момент Патриция поняла, что под подошвами ее ног хрустят тысячи изжарившихся цикад.
Из-за спины продолжал доноситься топот.
Она побежала глубже в лес, надеясь, что уходит в сторону от пожара.
«Кто же преследует меня?» — крутилась в голове лихорадочная мысль. А может, это не кто-то, а что-то?
Это был сон. Ей приходилось напоминать себе об этом.
— Это то, чего вы не должны были увидеть, — голос доктора Салли каким-то образом вновь проник в ее голову, хотя его самого нигде не было видно. — Иногда мы сами себя преследуем. Мы и есть наши самые опасные враги. Может ли быть так, что человек или нечто, вас преследующее, на самом деле является частью вас самой?
«Плевать я хотела!» — подумала она. Несмотря на то, что она испытывала страх, ее сексуальное возбуждение увеличилось в десять раз.
«Я не верю, что подсознательно хочу, чтобы меня снова изнасиловали! — она была в этом абсолютно уверена. — Фрейд может поцеловать меня в задницу!»
Ее грудь энергично покачивалась под облегающей тканью ночной рубашки. Соски ныли. Затем...
Черт возьми!
Патриция упала и приземлилась на живот. Она обо что-то споткнулась. О лозу? Или ветку?