Глушь
Шрифт:
Она даже себя не могла обмануть.
Стоило им ступить под сень леса, как под ногами тут же затрещали мелкие веточки.
«Я должна отпустить его руку. Сейчас!» — подумала она, но ничего не сделала. Она заводила его все глубже, пока лунный свет не выбелил перед ними тропинку.
— Может, он ушел по ней? — сказала она.
Эрни не ответил, только нахмурился.
Лунный свет упал на дерево с участком соскобленной коры. Голый ствол украшал вырезанный крест, окруженный витиеватым орнаментом. Символ на удачу? Да еще и лапка барсука
Ночь мерцала. Пение цикад буквально грохотало в ушах Патриции, вместе с ним она перерождалась, сливаясь с той беззаботной частью своего «я», которая показалась снаружи только сегодня. Сердце забилось чаще. Трение сосков о ткань почти причиняло боль. Вечерняя жара только распаляла пожар внутри, кожа стала настолько чувствительной, что Патриция ощущала и ласку слабого ветерка, и каждую капельку пота.
— Эверда здесь нет, Патриция, — наконец сказал Эрни. Похоже, он разгадал ее даже раньше, чем она сама поняла, что собирается сделать. — Это глупо. Давай вернемся.
— Нет, — прошептала она в отчаянии. — Я серьезно! Я действительно видела его. — Ее пальцы теребили лапку, висевшую на шее, будто талисман придавал ей храбрости.
— Я возвращаюсь, — сказал он срывающимся голосом. — Мы оба знаем, что здесь происходит.
— Что? — деланно невинно спросила она. — Что ты...
— Если мы останемся здесь, у нас обоих будут неприятности и ни к чему хорошему это все равно не приведет. Я сюда не за тем шел, чтобы меня снова одурачили.
Патриция отпустила его руку и остановилась.
— Эрни, это смешно, — сказала она с легкой усмешкой, хотя голова шла кругом. Не столько от алкоголя, сколько от вожделения. Похотливые мысли заполнили голову, колени дрожали.
— Я действительно хочу поговорить с Эвердом Стэнхёрдом.
— Хорошо. Тогда иди и поговори с ним. А я пойду назад. Не хочу опять оказаться в дураках.
Когда он развернулся, ее сердце сжалось. Принципы, ценности и чувство собственного достоинства ушли на второй план, растворившись в пламени желания.
— Эрни, подожди...
Он вздохнул, остановился и резко обернулся.
Патриция уже расстегнула блузку. Ее груди отяжелели под давлением разгоравшегося от опьянения желания. Она позволила блузке соскользнуть и упасть на ветки росшего рядом куста. Патриция прислонилась к дереву спиной, ее голова оказалась прямо под крестом Поселенцев. Взгляд остановился на Эрни.
— Боже, мне жаль твоего мужа, Патриция. Ты еще та заноза в заднице, когда выпьешь.
Она едва слышала его. Выгнув спину, она сжала соски между пальцами и громко застонала.
— Ты пьяна.
— И что с того?
Она спустила шорты до середины бедра и провела рукой по огненно-рыжим лобковым волосам.
Эрни прикусил губу и решительно сказал:
— Ты все лаешь, да не кусаешь, Патриция. Ведешь себя как слетевшая с катушек городская баба, у которой кризис среднего возраста. Заигрываешь со мной, как будто не знаешь, что я влюблен в тебя со школы. Думаешь, узнаешь о себе что-нибудь
Эрни развернулся и пошел обратно к месту, где проходил пикник.
Реальность стукнула Патрицию по носу. Она чуть не плакала, натягивая шорты и блузку. Здравый смысл потихоньку проникал сквозь затуманенный алкоголем и похотью разум.
«Я просто испорченное, грязное животное. Не из-за детства, родителей или изнасилования. Не из-за доктора Салли, Байрона, Эрни или кого бы то ни было. Это все я, и только я одна. Пора уже взять себя в руки, прямо сейчас», — собиралась с мыслями Патриция.
Пикник был в самом разгаре. Поселенцы, те, кто постарше, разожгли большой костер в центре поля. Патриция обошла толпу, прячась в тени. Она больше не выглядывала Эрни и была слишком смущена, чтобы показаться кому-то на глаза. После нескольких глубоких вдохов она почувствовала себя чуть менее пьяной и пошла по направлению к дому.
Единственным человеком, который заметил ее уход, стал Эверд Стэнхёрд — он наблюдал за празднеством из-за деревьев. Старейшина смотрел, как Патриция идет домой.
— Возможно, она может помочь нам, как ты и сказал, — заметила Марта Стэнхёрд. Она держала мужа за руку.
— Возможно, любовь моя, или я целиком ошибся, и великий Господь посчитал меня негодным провидцем.
Часть вторая
Шериф Саттер весь день чувствовал себя не в своей тарелке. Утром он проснулся с грандиозной эрекцией (редкой для мужчины его лет), но, когда взглянул на храпевшую рядом жену, понял, что скорее попытается совокупиться с ламантином. Пончики с желе, которые он взял на завтрак в «Квик-Марте», оказались черствыми. С утра его атаковала головная боль, где-то на пять из десяти, а к полудню, от пыльцы и жары, она разошлась до восьми из десяти. В его городе происходило всякое дерьмо, с которым Саттер не мог разобраться, и единственное, чего он ждал весь день, — пикник Поселенцев, который отлично стартовал, но затем захрипела рация, и Трей вызвал его в участок. Что-то случилось. Иисусе!
— Почему свет выключен? — спросил Саттер, как только вошел.
Взгляд Трея выражал полное недоумение. Он устало потер лицо.
— Все идет под откос, шеф. Не знаю, с чего начать.
Саттер взглянул на часы. Его терпение иссякало в такт уходящим в небытие секундам.
— Ты вызвал меня сюда, в полночь, Трей! И выключил весь свет. Начинай говорить, сейчас же!
— Рики Коудилл мертв, — выпалил Трей.
— Чушь собачья. — Саттер прошел мимо стола Трея к камерам. Свет горел только в коридоре, едва разгоняя мрак камер предварительного заключения. Дверь к Коудиллу стояла незапертой.