Гоблин
Шрифт:
Постепенно размер страты своих увеличивался: от большой семьи к роду, клану, большому племени. Но все прочие — по-прежнему не люди, а нелюди. Значит, враги, которых можно и нужно убивать. Так и поступали.
В преданиях северных народов, зафиксированных исследователями, часто встречается эта грустная тема. Шел тунгус по лесу, увидел самоеда и убил его. Просто так, как дикого зверя. Или вот: сидит семья нганасан, у которой муж на охоте, видит, что от озера по тундре идет тунгус с татуировками на лице, и женщина вместе с детьми прячется в кустах. Потому что
Она оставалась такой даже в Древнем Риме с его известной парадигмой отношения к другим народам: «Не покорен, значит, не цивилизован». После падения великой империи эту установку в качестве высокоразвитого языческого наследия переняли северные европейцы, до последнего времени успешно применявшие ее в отношениях со всеми неевропейскими странами, в частности, и с Россией.
Покорили — цивилизовали!
И только монотеистические мировые религии начали выводить гуманитарную защиту дальше одного этноса, распространяя ее уже не только на своих, но и на другие этносы и народы. Они тоже стали считаться людьми, убивать которых просто так нельзя. Начало формироваться особое, священное отношение к человеческой жизни, которую следует уважать даже в самом низком существе, даже если человек виновен. Всегда нужно оставить виновному время на раскаяние и шанс на исправление. И постепенно люди привыкли, что можно спокойно приехать в другой город, где никто не будет убивать тебя прямо у крепостных ворот, как случайно забредшего бешеного пса, в целях саночистки.
Что? Пришедшие в современный город могут иметь дурные намерения? Очень может быть. Но они люди, и разбираться с ними будут силы правопорядка и суд.
Новоязычники Медового по глупости своей не понимают, что, окажись они во времена шаманизма или тотемизма в окружении современников эпохи, их, как нелюдей, убили бы еще при подходе к селению, не разбираясь в мотивах. Чужие пришли, чужие здесь не ходят. Оттого предприимчивые люди совершали свои торгово-обменные операции не в гостевых наездах друг к другу, а на межплеменных ярмарках, устраиваемых на нейтральных площадках, куда загодя прибывали караваны купцов, каждый со своей охраной.
В наиболее продвинутых языческих общинах культивировался священный статус гостя, жизнь которого становилась неприкосновенной в пределах периметра приютившего его жилища. И прогрессивный хозяин этим очень гордился! Но стоило только чужаку покинуть гостеприимный кров с вином и шашлыками, как за его жизнь никто не положил бы и копейки. Убить мог любой житель села, хотя бы веселый племянник радушного хозяина, только что щедро подливающий из кувшина. Ну, понравилось юноше твое оружие! И ничего бы ему за это не было.
Такие общины на Платформе есть. Сколько их, не знает никто.
Попадешь — рассчитывай только на себя и знай: ты находишься вне христианского гуманистического поля, машина времени перенесла тебя в кошмар особой морали, древней, злой, страшной. В ней нет лубочных картинок и идеальных образов. А дальше уже все зависит от конкретной личности, ее опыта, подготовки и разумности.
— Хочешь составить компанию и прогуляться? — спросил я Эйнара.
— Прогуляться? Не хочу. У меня нет ни малейшего желания болтаться по незнакомому городку, пыльному и грязному, тем более ночью, — отрезал он. — Я вообще не люблю сушу. Окна отцовского, а затем и моего, дома выходили на портовую набережную, где соломенного цвета гладкие мачты больших морских яхт и рыбацких баркасов, словно огромные деревья, торчали возле самых окон, в то время как за стенами под ветром шелестели лишь невысокие северные ивы! Дым пароходных труб постоянно попадал в окна, смешиваясь с запахом дегтя, прелого сена и трескового рассола. Я с детства смотрел на море, а не на берег.
Странное дело: обычно сдержанный и немногословный, не подверженный душевным порывам, предпочитающий помалкивать, оставаясь полностью безучастным, сейчас исландец говорил с пламенным воодушевлением.
— Да ладно… Ты впадаешь в крайности.
— Ничуть. Какое наслаждение чувствовать под ногами надежный корабль, а насколько я могу судить, «Амели» ведет себя молодцом.
— Стоп. Как ты назвал баржу? — вытаращил я глаза.
— «Амели», — несколько смущаясь, подтвердил старый корабельный плотник.
Хорошо, что в этот момент мне посчастливилось держаться за поручень ограждения причала. Что я слышу? Такое нежное имя присвоить уродливой плоскодонной барже со следами ржавчины? В честь чего, задавил, что ли? Мгновенно представилась утонченная высокодуховная особа в длинном платье с кружевными оборками, в результате несчастного случая попавшая под дорожный каток. И начинающая прямо под тяжелым колесом заламывать руки. А он ей ноги. Хрусть, пополам!
Лишь огромным усилием воли мне удалось удержаться от прикольного комментария.
— «Амели» так «Амели», ты шкипер… Неужели не желаешь ощутить твердую почву под ногами, не устал на барже? Все устают.
— Ты не прав, мой друг; я готов отдать все побережья мира за участок свободного речного русла, где может пройти большая лодка. Кем я только не работал, Гоб… Говорят, будто людям воды быстро надоедает их тяжелое ремесло, но я вот уже сорок лет хожу по морю, теперь по рекам, а они мне все так же нравятся, как и в первый день. Кроме того, ты ведь устроишь там драку, а мне не хотелось бы обагрять землю этого уголка Амазонки, созданного усилиями многих людей, хотя бы каплей крови.
— А воду окроплять можно?
— Воду можно, не волнуйся, пулемет будет наготове, — мрачно пообещал исландец.
Поднимаясь по склону вслед за женщинами, идущими наверх почти налегке, я, как на посох, опирался на уже привычную дубинку. И даже чуть прихрамывал. Кто инвалид? Я инвалид! Образцовый ветеран фронтов амазонских сражений на променаде. Набалдашник был не совсем удобен для хвата кистью, но так палица меньше всего похожа на оружие, которым можно убить человека, как, впрочем, и любой обманчиво мирной тросточкой для ходьбы.