Год Мамонта
Шрифт:
— Недавно, — сказал Бук, ни на кого не глядя, но обращаясь почему-то, видимо, к Шиле, — я хотел было купить картину Слоуна. Просто решил, что именно его стиль очень подходит к моей библиотеке. Сидишь, смотришь — и как-то успокаивает. Опять же на дам очень влияет, очень. Оказалось, что Слоуна нельзя сегодня купить ни за какие деньги. Все его полотна наперечет.
— Надо же как вас интересует всякое старье, — сказала Шила… господин мой. Слоун, надо же! Уж если и покупать что-нибудь, так хотя бы Бенсона или там Морера. У них хоть люди на людей похожи, дома на
— Очень отдаленно, — возразил Бук. — Люди еще ничего, а с домами много неувязок. А деревья как будто из мармелада сделаны. Один лист туда, другой вверх, третий болтается непонятно на чем. Можно подумать, Морер отрывает их по отдельности, приносит в студию, и рисует.
— У вашего Слоуна вообще листьев нет, одни голые ветки.
— Зимний пейзаж.
— Глупости, он просто ничего не умел. Только и ценности, что жил двести лет назад. Ценность не художественная, а археологическая.
— Вы не правы, мой друг, — возразил Великий Князь, уже серьезно обращаясь к Шиле. — Слоун — великий художник. И что бы стоили все ваши Мореры и Бенсоны, да и Роквел, без Слоуна! Они бы просто не состоялись. У Роквела вообще ничего своего нет.
— Это просто наглость! — воскликнула Шила. — Он недавно приходил матушку рисовать. Матушка, правда Роквел талантливый?
Неприступница очнулась.
— Роквел? — переспросила она. — Конечно талантливый. Он, правда, очень льстит всем своим моделям. Я умоляла его оставить мои руки в покое, рисовать, как есть. Но он нарисовал по-своему.
— Сделал твои костлявые руки толстыми, — резюмировала Шила злорадно. — По моде.
— Роквел, безусловно, не новатор, — сказал вдруг Брант. — Он не изобрел ничего нового и не усовершенствовал старые методы. Но он и так хорош. Роквел-новатор — это было бы слишком.
Князь, княгиня и княжна уставились на него.
— Вы так считаете? — осведомился Бук.
— Нет, это просто так есть, — объяснил Брант. — К сожалению, Роквел известен именно как продолжатель Слоуна и Бенсона, то есть просто как представитель ниверийской школы. Будь он славским художником, о нем бы в Астафии никто не знал. А жаль, он заслуживает большего. У него очень интересные мазки, удлиненные, будто нарочито неправильные. Он не размазывает и не растушевывает, он как будто щеголяет своим мазком. Это не новаторство, разумеется, это просто артистический каприз, который выше любого новаторства.
Турнирные триумфаторы не знали, что и думать. Они бы смотрели на Бранта презрительно, если бы Великий Князь Бук остался равнодушен к словам стрелка-джустиста. Но Бук был явно заинтересован.
— Позвольте, — сказал он. — Это несерьезно. В Славии полно художников, которые всем известны.
— Всем известны в Славии, и известны в Ниверии только узкому кругу любителей, — парировал Брант. — И вряд ли кто-нибудь услышал бы о Ежи, к примеру, если бы он не провел лет десять в доме на Площади Жур, в двух кварталах отсюда, малюя мещанок с Левой Набережной и делая визиты к людям с деньгами и влиянием. Не будь Зодчий Гор выходцем из Астафии, он был бы просто еще один зодчий,
Упоминание Зодчего Гора, изгнанника, в банкетном зале княжеского дворца несло в себе, безусловно, крамольный оттенок. Но Брант пошел на этот риск, понимая, что теперь его совершенно точно здесь запомнят. А он хотел, чтобы его здесь запомнили.
— Зодчий Гор — халтурщик, — сказала Шила, имевшая права говорить все, что ей заблагорассудится.
Бук закатил глаза.
— У вас все халтурщики, сестра, — сказал он. — Интересуетесь вы только мелочами, вот что.
— Но мне же нравится Роквел.
— Мелочь ваш Роквел.
Оба посмотрели на Бранта.
— Я не думаю, что Роквел мелочь, — сказал Брант. — Кроме того, он относительно недавно начал.
— Позвольте, а откуда вы все это знаете? — спросила вдруг наглая Шила. — Я думала, у вас только турниры на уме. Вы благородного происхождения?
— Да, — сказал Брант.
— А кто ваши учителя?
— Разные были, — ответил Брант уклончиво. — Меня действительно интересует карьера Роквела. Я лет пять уже не видел ничего нового у этого художника. — Он повернулся к Неприступнице. — Прошу прощения, госпожа моя. Вы изволили сказать, что он рисует ваш портрет?
— Это я сказала, — вмешалась совершенно некстати Шила. — Рисует, и блестяще рисует.
— Это очень смело с моей стороны, но мне хотелось бы взглянуть, — сказал Брант.
— Пожалуйста, — согласился Бук. — Вот он закончит, мы вывесим портрет в бальном зале, а вы придете на бал и посмотрите.
— Прошу прощения, господин мой, но мне бы хотелось… посмотреть в неоконченном виде. Великая Княгиня так прекрасна, что даже посредственный художник вдохновился бы достаточно, чтобы создать шедевр. Но Роквел — хотелось бы взглянуть именно как и что он делает, в какой последовательности. Отдает ли должное красоте Великой Княгини. — Он повернулся к Неприступнице. — Простите меня, госпожа моя.
— Перестаньте ей льстить, — влезла опять Шила, и Бранту захотелось дать ей по уху. — Она терпеть не может, когда ей льстят, и она совершенно права.
А у них тут запросто, подумал Брант. Никакого этикета, никаких церемоний. Мне говорили, что при Зигварде было по-другому. Впрочем, это скорее всего влияние Фалкона. Фалкон сам низкого происхождения, вот и устранил этикет, чтобы всех уравнять. А может, я чего-то не понимаю.
В банкетный зал вошел слуга, почтительно приблизился к Буку и передал ему записку.
— Простите, я должен на некоторое время вас покинуть, друзья мои, — сказал Бук, прочтя записку и вставая. Шила скривилась презрительно. — До свидания. Кстати, Брант, через неделю будет бал, вы уж приходите, мне бы хотелось с вами побеседовать еще.
— Да, конечно, господин мой, — сказал Брант.
Бук поспешно вышел. Шила опять закатила глаза и виновато посмотрела. Ей явно нравился Брант.
Часы пробили пять. Как по команде, трое триумфаторов встали и низко поклонились княгине и княжне. Очевидно, это было частью традиции.