Год Мамонта

Романовский Владимир Дмитриевич

Два молодых, хорошо одетых парня, купеческие отпрыски, шли не спеша по аллее. Один из них заметил сидящего Редо и узнал его.

— В мысли благочестивые погружены, святой отец? — спросил он, изображая участие. Второй парень довольно улыбался.

Редо не ответил.

— А вот скажите мне, зачем мне в ваш Храм ходить? А?

Редо пожал плечами.

Парень обратился к спутнику:

— Все детство родитель мой радетельный таскал меня в храм, каждую неделю. Скука какая, не поверишь!

— Да, — согласился второй. — Как они завоют, как завоют. И все клянчат,

клянчат. И говорят — мы рабы. Фу. Я вот никогда рабом не был и не буду.

Первый парень снова повернулся к Редо.

— Оскандалилась религия ваша, святой отец. В Кронине одни мужеложцы обедню служат, а?

Редо, увы, хорошо помнил годичной давности скандал, который ему пришлось улаживать. Один из дьяконов в кронинском Храме был уличен в мужеложеской связи с сыном известного купца. Прибыв в Кронин, Редо устроил разнос всей храмовой администрации.

— Дармоеды! — кричал Редо. — Вы ведь знали об этом! Знали — и ничего не делали!

— А что мы могли сделать? — спросил тогда главный священник Кронина.

— Запретить ему приходить в Храм кроме как на правах прихожанина!

— А у него денег много! — парировал священник. — Пристройки все развалились, так он их нам чинил!

— А у вас самих денег нет совсем, да? — кричал Редо. — Кронинский приход — самый богатый в стране! Вон какую рожу наел, сволочь!

И так далее. Провинившегося мужеложца Редо тут же лишил сана, но было поздно. Скандал был поддержан и раздут людьми Фалкона, и весть о нем полетела во все концы Ниверии, перебежала границу, распространилась по Славии и, конечно же, перевалила через горы и дала повод артанским язычникам глумиться и издеваться вдоволь. Вот они какие, мол, эти монотеисты! Ханжи все до единого! Мужеложцы!

— Что вам нужно? — раздраженно спросил Редо купеческого сына.

— Какой мне смысл и стимул ходить в ваш дурной Храм, а, скажите мне! Как я могу, к примеру, ходить на исповедь, если знаю, что исповедник мой — мужеложец?

Редо встал.

— Я не понимаю, — сказал он, заворачиваясь в плащ и кашляя, — вы в Храм ходите исповедоваться или ебаться? Вы б уж как-нибудь определились бы.

Он повернулся и пошел прочь. Болото. Ничем не проймешь. Болото.

Дай мне силы, Всемогущий, дай мне силы. Они ведь все несчастные, обделенные, и потому злобные. Ведь потому? А? Дай мне силы.

Он вошел в Храм. Паства была уже в сборе. Две трети мест были заняты, проходы пусты. Значительная часть паствы состояла из девушек и женщин, тайно влюбленных в красивого и красноречивого Главного Священника. Может, стать развратником? подумал Редо. Развратникам сочувствуют, и охотнее ссужают им суммы, даже государственные организации охотнее ссужают. Ладно.

Он поднялся на пульпит, окинул, взглядом аудиторию, и сказал:

— Тема сегодняшней проповеди — притча о добром самаритянине. Видел я сегодня одного богатого купца, который только что обманул конкурента и поэтому пребывал в благосклонном настроении и рвался давать советы…

Паства захихикала.

Мне многое дано, думал Редо. Птица и камень, если бы я вышел на улицу и громогласно объяснил

бы толпе, кто такой Фалкон на самом деле, через два часа в этой стране было бы другое правительство. Но я не имею права это делать, не могу взять на себя ответственность за кровь, которая прольется, и за души людей, которые ее прольют. Дай мне силы, Создатель.

После проповеди, проводив просветленных прихожан, Редо зашел к себе в кабинет. На письменном столе лежали два письма. Первое было из мэрии и сообщало, что здание Храма, в том состоянии, в котором оно сейчас находится, представляет собою угрозу для окружающих, грозя рухнуть им на головы. Давалось три недели срока для возобновления ремонтных работ. Если работы не будут «продолжены», вопрос о сносе здания автоматически станет частью повестки дня на следующем заседании городского правления.

Второе письмо, за подписью Великого Князя, уведомляло Главного Священника, что средства на ремонт Храма правительство в данный момент предоставить не может. Следовало обратиться еще раз — через год.

Редо открыл стенной шкафчик, налил полный кубок вина, и залпом выпил.

Дай мне силы, Создатель.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. О ЛЮБВИ

Брант поспешно выскочил из дворца, и к нему тотчас подошла Рита.

— Как прошел обед? — спросила она озабоченно.

— Прекрасно. Мне понравилось. Я бы еще раз сходил.

— Хока не встретил?

— Встретил.

Рита посмотрела в сторону.

— И что же?

— Он случайно поднимался по лестнице в тот момент, когда я как раз собирался по ней спускаться.

— И что он тебе сказал?

— Я не дал ему возможности ничего сказать.

— Что сие значит?

— Я спустил его по лестнице головой вниз.

— Перестань шутить, не смешно.

— Я не шучу. Я не собирался ничего делать, и я ни в чем не виноват. Ну, возможно, я слишком поспешно вышел из банкетной залы, а он как раз читал на ходу. На ходу читать вредно. Читать нужно сидя или лежа. Или стоя.

— Ничего не понимаю.

— Я на него налетел. Нечаянно.

— А он?

— А он покатился. Вниз по лестнице.

Рита приложила руку ко лбу и прикрыла глаза.

— Безмозглый кретин, — сказала она. — Жила я на свете, забот не знала. Явился сынок, и за два дня перевернул матушкину жизнь с ног на голову. Идем отсюда, урод.

Они повернули и пошли вдоль боковой стены дворца. Брант вдруг остановился.

— Что еще? — спросила Рита раздраженно, и оглянулась. — Идем же, не стой, как вяз над болотом.

Брант рассматривал верхний, третий этаж дворца, что-то высчитывая.

— Эй! — сказала Рита.

— Сейчас, сейчас. Раз… четыре… семь. Примерно там.

— Что там?

— Окно.

— И что же?

— Ничего. Просто окно.

Рита посмотрела вверх.

— Окно, — сказала она.

— Да.

— И что в этом окне?

— Стекло. Рама, — объяснил Брант.

— И все?

— Нет, почему же. Карниз еще.

— Вот мудак, — сказала Рита в отчаянии. — Вот же, блядь, мудак! Идем же. Дубина. Змей двуногий.