Год Мамонта
Шрифт:
— Он произнес небольшую речь, — продолжал он, — в которой высказал некую любопытную теорию о ваших планах, господин мой.
— С удовольствием послушаю, — сказал Фалкон.
— Через три с половиной месяца наступает Год Мамонта, — сказал Фокс. — Все затаили дыхание в ожидании перемен.
— Это Бук так сказал?
— Да, господин мой.
— Продолжайте.
— Пользуясь этими ожиданиями, Фалкон попытается захватить всю власть в стране, объявив себя Великим Князем и заставив его, Бука, отречься от престола.
— Каким же это образом? — спросил Фалкон, улыбаясь. Неплохо, неплохо. В данный момент, правда, намерений таких нет, но мысль интересная.
— По мнению Бука вы, господин мой, специально подготовите и спровоцируете нападение артанцев на Астафию. Не очень большое войско, но, конечно, ваши люди раздуют это так, будто все население Артании идет к столице.
Да,
— Пользуясь народным страхом, вы заставите Бука подписать отречение, после чего народ вспомнит ваши заслуги в войнах и вашу непримиримость к врагам и не будет возражать против вашего восхождения. Затем артанцев уничтожат элитные войска, и вы станете легитимным полновластным правителем.
И все бы ничего, думал Фалкон, но вот с происхождением у меня неважно. У народа пиетет к аристократии, к княжеским семьям. Это рабское благоговение ничем не выбьешь. Признать-то меня, может, и признают, но — доколь? Ладно, подумаю.
— И что же предлагает Бук? — спросил он.
— Бук предлагает известить обо всем этом артанского правителя Князя Улегвича и заручиться его поддержкой.
— Но ведь это же просто предательство! — возмутился Фалкон.
— Бук сказал, что не видит другого пути.
— И с ним согласились?
— Да.
— Все?
— Да.
Фалкон некоторое время молчал.
— Благодарю вас, Фокс, — сказал он наконец. — В ближайшие два месяца вы получите повышение.
Фокс вскочил.
— Страшно рад, господин мой! — воскликнул он.
— Тише, тише. Вы не в казарме. Государственная деятельность требует осторожности. Не надо кричать.
— Слушаюсь, — тихо сказал Фокс.
— Можете идти.
Отряд из пятнадцати человек в черных плащах выехал из маленького прибрежного селения в ста пятидесяти верстах к западу от Теплой Лагуны и двинулся вдоль берега, в обход Великих Артанских Гор (подлые славы называли их Славскими Валами, а мерзкие ниверийцы Великим Ниверийским Хребтом), в сторону Артании. В Теплой Лагуне еще торговались и пытались хитрить, но предводитель отряда, Повелитель Всей Артании молодой князь Улегвич, уже все понял. Фалкон, в лице толстого человека с одышкой по прозвищу Комод, переиграл его, Улегвича, по всем статьям, перехитрил, дал ему урок дипломатии, да еще и продемонстрировал силу. Отказал в безопасном проходе через Ниверию и повернул дело так, что даже после планируемого грандиозного вторжения в Славию Кникич придется отдать. Сразу. Через год можно будет, конечно, попытаться его, Кникич, отвоевать. Но только через год. А хотелось иметь эту дверь в горах в своем полном распоряжении прямо сейчас. Невозможно. Можно воевать со Славией, и можно с Ниверией, но нельзя воевать со Славией и Ниверией одновременно. Если Кшиштоф и Фалкон объединятся, да еще и разозлятся, Артания, несмотря на огромную территорию и трудности управления, станет их колонией. Две хитрых лисы найдут способ ее поделить. После того, как сравняют Арсу с землей.
Что ж, должен же я был хоть раз ошибиться, думал Улегвич. Мне двадцать три года. Все великие властители в молодости ошибались. За их ошибки народы платили кровью. Ну и что. Должен же народ заплатить за право иметь великого властителя. Не задаром же народу великого властителя получать. За воду — и то кое-где платят. А властителя им бесплатно подавай, да? Вон в свое время на славский трон человек десять претендовало, и, чтобы его занять, Кшиштоф утопил половину Славии в крови. А Фалкон? За право иметь его властителем, Ниверия платит не только кровью, но и повседневным страхом. Трудно сказать, чей народ больше дрожит перед своим повелителем, — славский или ниверийский.
Все это так, но ужасно обидно получилось с Кникичем. Впрочем, мы еще посмотрим.
Блестящая идея пришла ему в голову. Настоящий властитель должен везде успевать. Он сам поедет в Кникич! Прямо сейчас. Сам проверит, что там к чему. Поговорит с властями. Прикинется овечкой. Именно так.
Гордость собой переполнила Улегвича. Великим приходят в голову великие мысли. Сам Великий Род помогает великим (Улегвич усмехнулся). Надо сейчас отправить гонца в Арсу. Улегвич задерживается на несколько недель ради благоденствия Великой Артании. Послать гонца — и ехать дальше вдоль гор, с артанской, а не ниверийский, стороны, чтобы не наскочить на фалконовы патрули, и перевалить через горы как раз в Кникич. И даже не перевалить — ведь там, говорят, есть расщелины, проходы, верные тропы, почему он нам так и нужен. Замечательная идея!
Вообще, хорошо быть великим. Он вспомнил радостно, как три года назад объединил под своей властью свою несчастную, разоряемую
И будет, не сомневайтесь, шакалы желтозубые, именно так все и будет.
Гонец поскакал в Арсу, а Улегвич с остальным отрядом въехав в Артанию, повернул круто на север.
Именно так все и будет. Сначала падет Славия, и конники мои вихрем пронесутся по Висуа, а потом придут строители и те славы, которых мы заставим на себя работать, и первым делом перестроят Стефанский Храм в храм Рода Великого. И когда обоснуемся хорошенько в Славии, когда славские наши подданые настроят нам домов и накормят нас… ибо не гоже воинам сеять… мы освободим их через год-два от угрозы с юга. Мы навалимся на Ниверию с трех сторон. Мы сожжем Кронин еще раз, как сжег его когда-то славный Артен. А Астафию мы жечь не будем. Разве что слегка. И Висуа не будем. Пусть стоят. Я буду ходить в театр. Какой-нибудь подлый слав или мерзкий нивериец напишет про меня пьесу, и я буду ее смотреть. И нужно будет построить новую столицу, где-нибудь на пограничье Ниверии и Славии, чтобы они забыли, что там было когда-то две страны. Все — под одно начало! Старик Гор еще крепок, он не откажет. Ему все равно, для кого строить, лишь бы строить. На территориях будут править наместники, а я буду слать им приказы из моей новой столицы. И будут восстания, даже в тылу, и я буду их подавлять. А летом я буду выезжать на воды, к Южному Морю, как делают это теперь ниверийские правители. Это хорошая идея, они ведь не совсем дураки. Я только что там был, на Южном Море, и мне понравилось. Мне там построят виллу и крепость. И приведут мне штук сто белокурых и русоволосых наложниц.
Лицо Улегвича ничего не выражало, кроме привычной суровости. Ехавший рядом с ним старый Номинг был погружен в свои думы. Великие должны уметь контролировать выражение лица. Как я отношусь к Номингу? подумал Улегвич. Презрительно отношусь. Не люблю я его. Хочу ли я, чтобы он думал, что я к нему благоволю? Да. Что ж, попробуем.
Он тронул Номинга за плечо. Старик поднял голову. Улегвич ласково ему улыбнулся.
— О чем ты думаешь, премудрый?
Получилось! Получилось! Номинг радостно улыбнулся в ответ! Он рад, что я с ним ласков! Он рад что я, великий, ему польстил, назвав премудрым!
— О Кникиче, повелитель.
— Ты бывал в Кникиче?
— Да, повелитель.
— Давно?
— Семнадцать лет назад. Но Кникич не меняется. Слишком высоко в горах и слишком холодно. У них свои порядки и свои мысли. Два или три раза в столетие Кникич меняет хозяев. Отходит то Славии, то Ниверии. Но никто не берется всерьез Кникичем управлять.
— Почему же?
— Это бесполезно. И Ниверия, и Славия пытались навязывать Кникичу свои традиции. Но кникичи все также сидят по вечерам на крылечках своих хибарок, также жуют соломинку, также немногословны, как сто, двести, и пятьсот лет назад. Также всей страной празднуют приход зимы, непонятно почему, ибо никакой выгоды зима им не приносит. Также потеют в своих банях-срубах, поливая раскаленные камни ячменным пивом. Также гонят из чего попало прозрачное зелье и ходят, качаясь, от хибарки к хибарке, заунывно распевая на только им понятном наречии. Также мало рожают. Население маленькое, и численность за полтысячи лет не изменилась. Славы и ниверийцы мотаются из города в город, переходят границы, смешиваются. Кникичи сидят дома и молчат. Не мудро молчат, как Великий Род на царственном ложе, а просто молчат. И жуют соломинку.