Гончая
Шрифт:
– Рик! – Не знаю, зачем позвала, ведь точно знала, его нет в лимбе, и испуганно прикрыла голову руками, когда откуда-то сверху до меня донеслось:
– И-и-ик! И-и-и-ик! – словно кричала какая-то хищная птица. Бред! Откуда? Здесь не водятся птицы, не рассекают мощными крыльями небесных глубин, потому что здесь нет ни неба, ни земли, вообще ничего живого – одна лишь равнодушная мгла да призраки умерших людей.
И между тем, запрокинув лицо, я увидела черные-черные крылья, закрывающие собой половину простора надо мной.
– И-и-ик! – жалобно всхлипнула
Неужели это и есть конец? Так чувствуют себя те, кто заблудился во мгле?
Не хочу. Не готова. Нечестно.
Почему я здесь?
Хочу назад, к Рику. Мысль об Охотнике обожгла чувствительной болью – будто меня в чан с горячей водой окунули, – и, сдавленно вскрикнув, я распахнула глаза.
Спальня захлебывалась в холодных лучах раннего солнца. Из соседней комнаты доносилось тиканье настенных часов. Кто-то далеко за окном включил газонокосилку… Я повернула голову, залюбовавшись спящим Риком, со всей осторожностью сдвинула руку, которой он прижимал меня к матрасу, и выскользнула из постели. Я чувствовала себя разбитой, – и не удивительно, в четыре утра-то! – однако знала, что не смогу сейчас заснуть.
Приняла душ. Постирала несвежее белье и повесила его сушиться – все же надо было заехать к себе хотя бы ради этого! Переоделась в майку Рика, которая висела тут же, на сушилке, и долго рассматривала себя в зеркале. Неужели это я? Агнесса Ивелина Брунгильда Марко. Сирота из приюта и ходячее невезение. Неужели я стою в мужской ванной, полуобнаженная, счастливая и немного растерянная из-за пугающего чувства правильности происходящего? «Это твое место», – нашептывал внутренний голос, и я с ним соглашалась.
Мое.
Часы тем временем натикали без пятнадцати пять, и я, прокравшись на кухню, подогрела себе стакан молока, после чего вернулась в кровать, к Рику. Мне нечего бояться рядом с ним в его – нашем – доме. А сон – это всегда только сон, пусть он и похож на реальность.
Во второй раз проснулась от того, что кто-то уверенно и довольно-таки сильно сжал мою ягодицу. Голую.
Ну, правильно, белье-то я постирала.
– Рик!
– Угу.
Я лежала на животе, уткнувшись лицом в матрас, майка закаталась (сама ли?) куда-то в район лопаток, под животом валик из скрученной подушки. И учитывая, что ниже пояса одежды на мне не было, поза получилась самой что ни на есть бесстыдной.
– Что ты делаешь? – Голос позорно осип, а внутри все задрожало от сладкой слабости.
– Смотрю на тебя и думаю, чего мне хочется больше: залюбить тебя до потери дыхания или выпороть?
Или что?
– Плохая шутка! – Я попыталась повернуться, чтобы заглянуть Рику в лицо, но он прижал меня ладонью к матрасу.
– Не шевелись. – Шевелиться? Серьезно? Да он почти в два раза больше меня, тут и захочешь – не вырвешься. – Знаешь, что я чувствовал, когда ты бросилась в погоню за черной воронкой?
Ой!
– Беспомощность.
Смазанным, ленивым каким-то движением Рик шлепнул меня по ягодице. Чувствительно, но не больно. Скорее, обидно.
– Ай!
С удвоенной силой стала вырываться, и снова безрезультатно.
– Отчаяние.
Оседлал мои коленки и переместил руку со спины на шею, фиксируя голову, из-за чего я вообще утратила способность двигаться. Единственное, что мне оставалось – бестолково махать руками.
– Рик! – зарычала, почувствовав второй поглаживающий шлепок. – Прекрати!
– Не нравится?
– А ты как думаешь?
От обиды хотелось плакать. Такое утро испортил! Мое первое осознанное утро в его доме! Мечталось о медовой нежности и теплых словах, а он… Отчитывает, как ребенка. Шлепки еще эти отвратительные… А главное, за что? Ведь все обошлось, и никто не пострадал! Кроме того, я совершила невозможное! Спасла Гончую от почти неминуемой гибели, а он меня – по попе, как несмышленыша! Да меня так даже сестры в приюте не унижали!
– Мне тоже не нравилось стоять там и смотреть, как ты бежишь навстречу смерти. Очень-очень-очень сильно не нравилось!
Всхлипнула, не в силах сдержать рвущуюся наружу злую обиду, а он продолжил срывающимся шепотом:
– Стоять там, боясь пошевелиться, и проклинать себя за то, что позволил, что допустил, за то, что не нашел нужных слов, чтобы остановить. Дурочка! Какая же ты у меня… Как подумаю, что мог тебя потерять, перед глазами темнеет.
Я сжалась, ожидая нового шлепка или каких-то других действий. Чего угодно, потому что чувство вины, пришедшее на смену злости, мне совсем не нравилось.
Сердце колотилось, как ненормальное, так и норовя выскочить через горло вместе с очередным рваным вдохом.
– Отпусти! Мне больно!
– В самом деле? – Прижался грудью к моей спине и, втиснув между нашими телами ладонь, осторожно погладил условно пострадавшую пятую точку.
– Да! – Вру, но не правду же говорить, честное слово! Этак он себе за привычку возьмет такие побудки делать вкупе с воспитательными моментами.
– Мне тоже. – Осыпал плечи очередью нежных, как лепестки яблочного цветка, поцелуев. – Так невыносимо больно от одной мысли, что не в моих силах избавить тебя от лимба. Выть хочется, как подумаю, что если завтра ситуация повторится, ты снова кинешься в гущу событий.
Коварная мужская длань соскользнула чуть ниже, оставив в покое ягодицы, уверенно лаская нежную, отзывчивую плоть. Отзывчивую, черт возьми!
– Кинусь, – простонала, кожей впитывая дрожь мужских пальцев, отвечая, моментально заводясь, выгибаясь кошкой под этим узурпатором, этим воспитателем доморощенным. Испугал меня до чертиков. Я почти поверила: всыплет так, что сидеть не смогу. Дурак.
– Если бы с тобой что-то случилось, я бы сдох, Кошка! – Голос срывается, будто в комнате внезапно закончился весь воздух, а затем судорожный рваный вдох и: