Город Драконов
Шрифт:
— Я чего-то не знаю о своей сестре? — Спросил Рейн жалобно. Он поднял шляпу и прикрепленную вуаль. — Это так ужасно? Когда я пришел к вам на заседание в Бингтаун, я был так же сильно скрыт вуалями. Это была традиция.
— Традиции, рожденные чтоб избежать дискомфорта, — высказалась Малта. — Намерения Дождевых Чащоб — гротеск. Они все еще есть. Я жила среди вас и стала одной из вас. Но я знаю и Тилламон знает. Если бы она была открыто прошлась по Бингтауну люди бы пялились на нее. Некоторые, даже рожденные в Бингтауне, могли бы сказать ей недобрые слова, высмеять ее или отвернутся от ужаса.
— Ты думала, я был гротескный? Когда ты первый раз встретила меня и я был под вуалью?
Она мягко рассмеялась.
— Я была глупой маленькой девочкой, наслушавшейся странных сказок о Дождевых Чащобах. Я была уверена, что моя жестокая мать продала меня какому-нибудь страшному существу. Потом я обнаружила, что это страшное существо было невероятно богатым с сотней маленьких подарков для меня, и полно комплиментов, которые я и не ожидала услышать. Тогда ты стал загадкой. Непознаваемым. И опасно желаемым.
Она улыбнулась и почувствовала приятную дрожь, пробежавшую по спине.
— Что это было? — Требовательно спросил Рейн. Он отбросил в сторону шляпу сестры и взял ее за руку.
Малта громко рассмеялась, слегка смущенная.
— Я вспоминала о том как ты первый раз поцеловал меня. Моя мать вышла из комнаты, и были только твои слуги, все под вуалями и соответственно занятые своими задачами. Ты наклонился ко мне и я подумал, что ты хочешь открыть мне секрет. Но потом ты поцеловал меня. Я чувствовал губы сквозь кружево вуали. И кончик языка, я думаю. Это было… — Она остановилась и с удивлением поняла, что покраснела.
— Очень эротично, — тихо закончил Рейн вместо нее. Медленная улыбка засияла на его лице и его глаза с удовольствием блеснули воспоминанием.
— Я думал только о том, как украсть поцелуй пока твоя мать не видит. Я не представлял себе, что преграда нашим прикосновениям может только усилить момент.
— Ты был безнравственным мальчишкой. Ты не имел права меня целовать. — Малта хотела показаться обиженной, но не смогла. Она поделилась своей улыбкой с оттенком грусти по глупой девчонке, которой была.
Он поднял вуаль сестры перед лицом. Она едва могла видеть его черты сквозь многочисленные слои темного кружева.
— Я и теперь такой. Попробуем еще раз?
— Рейн! — Упрекнула его она, но он не остановился. Он прикрыл вуалью лицо и наклонился чтобы поцеловать ее.
— Это лучшая вуаль Тилламон! — возразила она. Но тут шнурок задел ее лицо, и она закрыла глаза, когда он поцеловал ее очень целомудренным поцелуем, тем не менее, вернувшим ее в воспоминания об их первой страсти.
Когда он отодвинулся от нее, он удивленно проговорил хриплым голосом:
— Почему запретное всегда опьяняет сладостью?
— Это правда. Но я не знаю, почему. — Она склонила голову ему на грудь и озорно спросила, — означает ли это, что теперь, когда ты имеешь право на меня, я менее сладкая?
Он рассмеялся.
— Нет.
Некоторое время они со значением помолчали вместе. Судно раскачивалось, когда гребцы сражались с течением. Малта смотрела в маленькое окошко. Позади них, сверкая тянулась река, переходя от серого цвета к серебру
— Ты вздыхаешь. Снова. Неудобно? — Рейн мягко положил руку на ее живот. Она положила обе своих руки на его. Это было время, которого она больше всего боялась.
— У нас есть некоторые тяжелые для обсуждения вопросы, любовь моя. Вещи, о которых я не хочу говорить. Но мы должны. — Она сделала глубокий вдох, а затем быстро, словно срывая повязку с раны, рассказала ему о требованиях акушерки принять решения.
Он отпрянул от нее, на его лице застыло выражение ужаса. На смену ужасу быстро пришел гнев.
— Как она может говорить о таких вещах? Как она смеет?
— Рейн! — Гнев в его глазах и обнадеживал и страшил. — Она должна задавать такие вопросы. Другие мои беременности не длились долго, не так ли? Я думаю, она знала, что они ни к чему не приведут. Но теперь мы почувствовали, что ребенок двигается и с каждым днем мы все ближе к рождению. И эти решения, которые должны осознанно принять каждые родители в Дождевых Чащобах или в Бингтауне. Неприятные, но с которыми сталкиваются поколения народа Дождевых Чащоб. Так что… — Малта затаила дыхание. — Что мне сказать ей?
Рейн дышал тяжело, как будто вышел из боя.
— Сказать ей? Скажи ей, что мне плевать на обычаи или приличия! Скажи ей, что я буду у твоего изголовья каждый миг, и что как только наш ребенок родится, он будет в безопасности в моих руках. Если Са лишит его жизни и заберет, я буду горевать. Но если кто-то будет угрожать ему, в любом случае, я их убью. Ты можешь сказать ей об этом. Нет. Я сам скажу это вмешивающейся старой карге!
Он резко поднялся и принялся шагать по комнате, быстро доходя до тупика в маленькой каюте и разворачиваясь, пристально глядя в окно на проплывающие деревьев.
— Разве ты сомневаешься, что я защищу наших детей? — тихо спросил он. В его глазах застыла боль, когда он повернулся к ней. — Или это… — Он поколебался. — Это не то, чего ты хочешь? Если наш ребенок родится измененным, ты хочешь чтобы его оставили поодаль? В… — Его слова повисли в тишине.
Малта была шокирована. Тишина росла, а обида на лице Рейна становилась все глубже.
— Я не думаю, что у меня будет выбор, — сказала она наконец. Ее глаза наполнились слезами, но не пролились. — Это делается, даже в Бингтауне. Редко кто из людей говорит об этом. Когда я была маленькой, я видела беременную женщину, спустя некоторое время она возвращалась иногда с ребенком, иногда нет. Я даже не помню, когда я впервые поняла, что некоторые дети не были сохранены. Это было просто что-то, что все девушки знали, вырастая. Когда женщины говорят об этом, большинство говорят, что это к лучшему, что все происходит слишком быстро, до того, как мать может узнать ребенка и полюбить его. Но, — она положила обе руки на живот и почувствовала беспокойство ребенка у нее внутри, как будто он знал, что они решали его судьбу.