Город кошек
Шрифт:
— Я не поклоняюсь ни тому, ни другому, купец. Твоего имущества мне не нужно, но речь о рабынях заинтересовала меня. Мы сыграем. Только я кину первым.
И Конан, не мешкая, бросил кости на прилавок. Шестерка, пятерка, четверка и тройка. Купец даже не успел ничего возразить. Пальцы его бесцельно крутили сосуд, он открывал рот, как рыба.
— Венус, — сказал Конан.
— Но… — удалось вымолвить купцу. — Мы ведь не успели ни о чем договориться. Мы даже не договорились о правилах игры…
Конан нахмурился и возложил одну руку на эфес меча, а другой молниеносным
— Я играю только так и никак иначе. А ты хотел играть. Так что, все, игра сыграна. Так сколько, ты говорил, у тебя рабынь?
— Но, по крайней мере, ты ведь должен был метнуть из сосуда, из руки не считается…
— Ты считаешь меня мошенником? — зловещим, не предвещавшим собеседнику ничего хорошего тоном осведомился Конан.
— Нет, но… — промолвил купец, и вдруг лицо его озарилось подобием счастья. Он торжествующе осклабился. — Пожалуйте сюда, господа стражники!
Конан обернулся. К ним приближались два рослых негра, единственную одежду которых составляли набедренные повязки. Негры были вооружены тяжелыми железными палками с утолщениями в виде кулака на конце. Люди уступали им дорогу, почтительно кланяясь.
Чернобородый купец даже привстал, но стражники, видя, что перед ними чужеземец, к тому, же, вооруженный, остановились в трех шагах от прилавка.
— Вот этот господин, — сказал купец, указывая на Конана, — нарушил правила игры в зернь. У него выпал венус, но он метнул кости не из со суда, а из руки!
— У нас всегда метают кости из руки. А у вас такой мирный город… Вы же не хотите, чтобы он перестал таким быть? — сказал Конан прежним тоном, возложив руку на меч.
Негры наклонили свои железные палки, не иначе как в знак угрозы. Но у киммерийца тоже было, чем ответить. И негры, судя по их напряженным лицам, это понимали.
— Вы оба правы, — сказал один из них после весьма продолжительного молчания. — Каждый действовал в соответствии со своими правилами. Чужеземец действительно выиграл, но и ты, купец, не проиграл.
Чернобородый схватился за бороду и закатил глаза.
— О, как же я счастлив, что такой великий мудрец разрешил столь трудную задачу! — воскликнул он.
Конану показалось, что в его словах сквозит ирония.
— Разве можно, чтобы один игрок выиграл, а другой не проиграл? — спросил Конан.
— У нас — можно, — ответил стражник и, видя, что Конан помрачнел еще больше, добавил: — Но ты имеешь право на небольшую компенсацию за моральный ущерб. Мы уважительно и с пониманием относимся к чужеземцам и готовы пойти им навстречу, только чтобы не ранить их чувства!.. — Суровый взгляд стражника обратился теперь на купца.
Чернобородый шумно вздохнул и полез в обширный кошель, висевший у него на поясе. Довольно долго рылся в нем, прежде чем извлечь на свет три тусклых монетки. Потом подумал, убрал монетки обратно и достал серебряный шекель.
— Вот, чужеземец, эта монетка должна быть тебе более знакома, ты знаешь ее цену, а я не хочу, чтобы ты подумал, будто я тебя обманываю. Этого хватит, чтобы оплатить приличную гостиницу на неделю.
Уходя и задумчиво поглаживая широкий пояс в том месте, где были спрятаны его личные игральные кости, всегда выпадавшие на венус, Конан не оборачивался и не мог увидеть, как чернобородый купец склонился за прилавок и в тени от фруктовой горы, с ворчливым полушепотом принялся сам с собою играть в кости. И всегда получал именно тот результат, который хотел, ибо и кости, и сосуд обладали особым секретом.
3
В одном дне пути от Хатора скарабеи и ящерицы со страхом приглядывались к лагерю незнакомцев, подобных которым прежде в пустыне не было. Они не были ни обычными караванщиками, ни стигийскими воинами. Все были в шароварах — всех цветов радуги, которую, впрочем ни один из ныне живущих скарабеев не видел.
Рубахи тоже были жутко пестрые, что никак не вязалось с ровным по цвету пустынным пейзажем. Головы были с косами, чубами или совсем лысые, натертые для защиты от солнца особы маслом. Ко всему прочему, пришельцы нарушали покой песков громкими голосами и частым хохотом. Они красовались друг перед другом, всячески упражняясь в остроумии, как они его понимали.
И больше всего дружеских колкостей, подначек было направлено на самого уважаемого среди них человека, на атамана. Но уж таковы были эти люди, пришедшие с берегов далекой реки Запорожка, живущие войной и вольностями. Беспечные, как птицы, и яростные, как вепри.
У атамана были черные шаровары, красная рубаха и красные сафьяновые сапоги, он был подпоясан белым кушаком, а на боку у него висела чудовищных размеров сабля. Эта сабля вообще-то предназначалась для расправы с преступниками, положившими голову на плаху, и была слишком тяжелой для обычного человека. Но атаман был человеком необычным. Несмотря на видимую тучность, он обладал великолепными, мощными и подвижными мышцами, и управлялся с тяжелым ятаганом так, словно тот был сделан из дерева.
Атаман был лыс, имел красный цвет лица, а под носом у него висели такие замечательные черные усы, что о них говорили, будто они живут собственной жизнью, и, когда хозяин спит, гуляют вчерную, напиваясь пивом и щекоча девок.
— Оруз, съешь арбуз! — орал какой-нибудь казак, подбоченясь, и первым смеялся собственной шутке.
Но тут же, перебивая его, орал другой:
— Да он уже съел! Гляди-ка, брат, вот же ростки из ноздрей торчат!
— А и вправду! Вот чудно! И в голове у него одна мякоть! — подхватывал первый, и смеялись теперь оба вместе.
Оруз грозил нагайкой, плевался, и, пряча улыбку, восклицал:
— Ну, погодите у меня, охальники, доберусь до вас, вот уж мало вам не покажется!
Казаки только пуще смеялись. Ну и отходит иной раз Оруз нагайкой, так велика ли беда? Нагайка казаку, что массаж какому-нибудь изнеженному офирцу, только кости размять. А то застаивается кровь, деревенеют суставы, и дряблыми делаются мышцы.