Город кошек
Шрифт:
Уже восемь дней стояли лагерем казаки, и это им порядком поднадоело. Одно развлечение — жуков да ящериц давить.
Пять дней назад из лагеря отправился лазутчик. Великий воин. Родившийся в Киммерии. Не казак по крови, но казак в душе. Оруз относился к нему, как к собственному сыну. Год назад он нашел его, умирающего, привязанного к мертвому дереву посреди пустыни. Киммериец более-менее успешно отбивался от голодных птиц, но голодные жуки уже потихонечку, маленьким кусочками ели его. И Оруз знал, на что способны эти твари. Они съедают человека за
Оруз стал спасителем киммерийцу. Прошло всего лишь несколько часов с тех пор, когда его оставили умирать мучительной смертью, и мелкие твари лишь слегка попортили его кожу. Спасенного звали Конан. Вскоре выяснилось, что он привык к жизни воина и отлично умеет держать меч.
Конан сам вызвался идти лазутчиком в город. Оруз не стал возражать. Положа руку на сердце, он мог без обиняков сказать, что Конан самый рассудительный среди окружавших его в этом походе казаков. Кому как не ему поручить столь важное и опасное дело?
Но он уже должен был вернуться. День туда, день обратно. А пару дней на месте должно было хватить за глаза. Город богат, по слухам, очень богат, но не велик. Всего-то и требовалось Конану, что разузнать, силен ли гарнизон, насколько хорошо обучены его воины и действительно ли город богат. Ну, и еще что приметить, если важное. Особенно насчет всяких заразных болезней, о которых большинство казаков понятия не имело, и любую болезнь почитало за разновидность насморка — поболит, само пройдет.
Юлма, молодой сильный казак, большой задира, недолюбливавший Конана за то, что тот обыграл его в нескольких воинских состязания приблизился к Орузу с обеспокоенным лицом.
Другие казаки, смекнув, что предстоит важный разговор, разом утихли.
— Что-то долго нет твоего Конана. Если завтра утром он не появится, мы сами туда пойдем, — сказал Юлма. Потом воскликнул: — Зачем нам лазутчик, парни? Мы что, боимся каких-то неженок, засевших в городе?
— Не боимся! — возмущенно завопили вокруг.
— И все же, Юлма, будь бдительнее, — сказа Оруз. — Поверь мне, я много городов перевидал, много мужчин зарубил, много девочек сделал женщинами, горы золота и изумрудов потратил, озера вина и пива выпил, но много и товарищей потерял. Город городу рознь. Осторожность не помешает.
— Ха! — возмутился Юлма. — Да разве это город? Ты же помнишь, что рассказывал купец Раджниш из Гулистана. Одна маленькая крепость в середине, да и то бабская обитель.
Казаки громко заржали. Юлма стоял, уперев руки в бока, широко расставив ноги, и ржа громче всех.
Оруз вдруг помрачнел. Тяжелые думы были у него на сердце,
Перед его мысленным взором предстало лицо Шанкора. Бледное, худое, с черными пятнами. И бескровные губы его, прошептавшие последнее прости. Он слишком поздно понял, что зря ослушался отца. Не надо было идти в незнакомый город, не послав туда лазутчика. Не стоило сразу же там пьянствовать и портить девок. Потому что в городе, как чуть позже выяснилось, свирепствовала черная смерть. И поэтому никто не оказал жестоким казакам сопротивления, а не потому что в городе не было настоящих мужчин, способных держать оружие, как посчитал беспечный Шанкор.
Шанкор, сын мой единственный, прости и ты меня, что не уберег, не отговорил, не достаточно ясно изложил свои подозрения! Так в который уже раз говорил себе Оруз, погрузившись думами в прошлое.
Прости и за то, что позволил тебе умереть в мучениях, полностью пройти ад черной болезни! А не умертвил крепкой отцовской рукой! Ибо казаку пристало умирать от железа, а не от гнили, разъедающей тело!
— Что задумался, атаман? — прервал его мрачные мысли Юлма. — Думаешь, не предал ли нас Конан?
Оруз вскинулся и хлестнул нагайкой, метя злоязыкому казаку в лицо. Юлма уклонился, ухмыляясь.
— Да ты что, Юл! — загомонили вокруг казаки. — Это ты брось! От жары язык заплетается?!
Оруз взялся за рукоять меча, помрачнев как зимнее небо Асгарда.
— Говори, а не болтай попусту языком! — загремел он.
Юлма перестал ухмыляться.
— Помнишь, атаман, деревеньку, где жили грязные обезьяны, пропахшие рыбой? — спроси Юлма.
— Еще бы! — завопил Оруз. — Вместо того чтобы приветить нас, они вышли против нас трезубцами! Нам пришлось поучить их уму-разуму. А зато мы славно размяли косточки! Поджарили их сучек вместе со щенятами! — Оруз стал еще краснее и затрясся всем телом в могучем смехе, мотая усами и хлопая себя по животу.
Он вспомнил женщин, вопящих в зажженных казаками домах, детей, которые путались под ногами и которых казаки с помощью пик возвращали в дома, пусть погреются под боком у мамки. Жалко их не было — они мало чем отличались о рыб, которых ловили в мутных водах Стикса, разве что у них было по две руки и ноги, да кричали они гораздо громче!
Смех атамана подхватили и другие казаки, некоторые стали изображать корчащихся в муках грязных рыбаков, приводя соратников в еще более веселое неистовство.
— Мы-то, да, — сказал Юлма, едва сдерживаясь, чтобы самому не расхохотаться. — А ты видел, Оруз, чтобы Конан убил хоть одну грязную обезьяну, хоть одного щенка бросил прожарить к его мамке?
Оруз смолк. Смолкли и другие. Южное солнце прилипло к горизонту. Быстро смеркалось.
— Хм, Юлма, а ведь ты, может, и прав, — сказал Оруз. — А что если Конан и этих городских слизней пожалеет? Слабодушный он, хоть и крепок телом. Нет в нем казачьей твердости.
4