Грани веков
Шрифт:
Он шагнул вперед и откинул капюшон с головы.
Шуйский вгляделся в его лицо и ахнул.
— Юшка!
— Вижу, узнал, — усмехнулся человек. Он скрестил на груди мускулистые руки. — Помнишь, стало быть.
— Беззубцев! — воскликнул Шуйский и неверяще покачал головой. — Я думал, ты у самозванца в Путивле сидишь.
— А оно вона как, Василий Иваныч, — осклабился тот. — А ты говоришь — у Годунова людишки везде.
Беззубцев! Ярослава словно ударило током. Он жадно вглядывался в лицо человека,
Твердые черты, широкие скулы, короткая черная борода. Было в нем что-то неуловимо разбойничье, но не свирепо-угрюмое, как у Ворона, и не безысходно-отчаянное, как у его подручных, а, скорее, какая-то бравада и лихая удаль.
— Смел, разбойник, — проговорил Шуйский, — коли дерзнул ко мне в дом явиться!
— Полно, князь! — ухмыльнулся Беззубцев. — То дела давние. Нынче нам с тобою дружить пристало. Не веришь? А коли я тебе скажу, что князь Мстиславский, коего я от Кром отогнал, ныне в переписке с государем Димитрием состоит?
И он небрежно бросил на стол свернутую в трубку грамоту.
Шуйский развернул её, пробежал глазами, мрачнея по мере чтения.
— Князь Рубец-Мосальский, да дьяк Богдаша Сутулов, как тебе ведомо, присягнули истинному государю нашему, — продолжал Беззубцев. — А вот чего ты не знаешь, так про то, что дьяк от Бориса тайно вез деньгу немалую воеводе путивльскому, на нужды военные. А ныне денежки те против самого Бориски обернулись! Со всех сторон под его стяги русские люди собираются — токмо со мной лишь с Дона четыре тысячи отборных казаков прибыло. И еще идут! Нет больше на Руси веры Годунову! Икону чудотворную из Курска привезли, сама Богородица нам помогает. А в войсках борисовых разброд, да шатания, люди мрут, как мухи, болезнь поразила их.
— Сказано ибо: «лядвия их наполнишася поруганий», — подтвердил монах. — Господь сокрушает чресла неправедных.
Шуйский вымученно огляделся.
— Добро, — выдавил он. — Коли на то воля Божия, отдам крест вам. Но покуда жив Борис, не ждите иной подмоги.
— Борис при смерти, — подал голос третий гость, до этого момента хранивший молчание. — Ныне в палатах своих готовится предстать перед судом небесным, уже и отходную по нему читают.
У него был низкий грудной голос.
— Откуда сие знаешь? — насторожился Шуйский. — И кто таков?
Вместо ответа человек сбросил с головы капюшон, и князь не сдержал восклицания.
— Баба!
Резким неуловимым выпадом женщина выбросила вперед руку и у горла Шуйского оказался кинжал.
— Поленица! — прошипела она.
Ярослав во все глаза глядел на неё.
Её можно было бы назвать красивой, если бы не грубые, суровые черты лица. Золотистые волосы, тронутые сединой, были убраны в тугую короткую косу. На обеих щеках виднелись татуировки, в левом ухе сверкала серебряная серьга. Под плащом на ней были
Шуйский замер, скосив глаза на лезвие.
— Так, значит… — прохрипел он.
— Убери оружие, сестра, — произнес монах. Выражение его лица ни на миг не изменилось. — Князь не хотел тебя оскорбить.
— Значит, Борис…? — невысказанный вопрос Шуйского повис в воздухе.
Монах едва заметно кивнул головой.
— У нас мало времени, — сказал он. — Прошу, князь, не заставляй ждать. Чем быстрее атаман доставит крест, тем лучше.
— Хорошо, — Шуйский перевел дыхание. — Пойду принесу.
— Господь воздаст тебе за усердие, — промолвил монах. — Сестра проводит тебя.
Шуйский вздрогнул, но ничего не сказал. В сопровождении женщины, он вышел.
— Не нравится мне эта лиса, — подал голос Беззубцев, когда они с монахом остались одни.
Монах пожал плечами. — Он старается держать нос по ветру. Нам от него нужен только крест. По крайней мере — пока…
— Дело не в нем, — Беззубцев подошел к окну, вглядываясь в сумерки. — Нутром чую, что-то творится. Поленица не привела хвост?
— Вряд ли, — качнул головой монах. — Симеону сейчас не до того — Борис при смерти, а поленица позаботилась о лекаре… Ему есть, чем заняться.
— И все-таки, неспокойно… — Беззубцев нахмурился. — Что там за шум?
Снаружи послышались глухие тяжелые удары, будто кто-то колотил по дверям тяжелым кулаком.
— Стрельцы! — воскликнул он.
***
Симеон Никитич Годунов едва поспевал за стремительно несущейся царевной. Рядом пыхтел иноземный лекарь, за которым следовал конюх, увешанный диковинными сумками.
— Быстрее! — командовала Ксения.
Да, выросла девка. И когда успела? Обычно тихая, кроткого нрава, не смевшая поднять глаз в присутствии отца, она вела себя так, словно от рождения привыкла повелевать.
Будто подменили Ксению… А, может, и впрямь подменили? Жаль, не успел допросить он этого дохтура — Яган, или как там его Муха называл? Теперь уж не до того. Теперь самого Муху надобно ловить да пытать…
Они уже были у самой опочивальни, когда из-за закрытых дверей раздался громкий истошный женский вопль.
— Не успели! — выдохнул Годунов, и остановился, держась за сердце. В груди покалывало, последнее время его мучала одышка.
Коган тоже замедлил ход, с опаской глядя на высоких стражей с грозно посверкивающими бердышами.
Ирина, напротив, перешла почти на бег.
— Прочь! — скомандовала она, и охранники послушно прянули в стороны.
— Скорее! — бросила она.
С первого взгляда на неподвижное тело, вытянувшееся на постели, Когану было ясно, что они опоздали.
Стоявшая на коленях у царского ложа женщина в раззолоченных одеждах рыдала в голос.