Грехи девственницы

Рэндол Анна

Гейбриел медленно развернул Мадлен лицом к себе.

— Ты делала то, что было необходимо.

— Но ведь я осознавала последствия.

— Мне кажется, ты просто прячешься от правды.

Мадлен сделала шаг назад.

— Довольно! Тебе может не нравиться, кто я такая, но утверждать, что я та, кем никогда не была, тоже нелепо. Какой в этом смысл?

— Я все-таки не понимаю, зачем позволять прошлому характеризовать тебя с плохой стороны и прятаться от правды.

На этот раз в душе Мадлен вспыхнул гнев.

— Ну

и от чего же я прячусь с помощью своего аукциона?

— Ты боишься обнаружить, что являешься вовсе не безнравственной проституткой, коей привыкла сама себя считать. Ты отказываешься дать себе шанс понять, кто же ты на самом деле.

Мадлен подбоченилась, и ее лицо залил румянец.

— Я знаю себя на протяжении двадцати четырех лет.

А как долго знаешь меня ты? Немногим больше недели.

— И мне этого хватило, чтобы понять, что ты лучше, чем о себе думаешь.

— Лучше чем кто? Чем та, что пытается заработать себе состояние? Или пытается устроить свою жизнь, чтобы ни в чем не нуждаться? Что ты предлагаешь мне взамен? Выйти замуж? Отдать себя человеку, который вскоре променяет меня на более симпатичное личико?

— Не все мужчины такие.

Если бы он женился на Мадлен — а Гейбриел больше не отрицал такой возможности, — у него ни за что не возникло бы соблазна посмотреть на другую женщину Дьявол. Он еще не был на ней женат, а уже боялся, что другая женщина не сможет его заинтересовать. Да и как ему устроить свою жизнь с другой, если он уже встретил женщину, во многом совершенную?

— В таком случае мне остается лишь поздравить твою будущую жену.

— А почему ты никогда не хотела выйти замуж? — Внезапно Гейбриелу показалось, что для него нет ничего более важного, чем ответ Мадлен.

— В твоей жизни когда-нибудь было, чтобы ты что-то съел и болел после этого так сильно, что больше не мог смотреть на еду? — Мадлен прерывисто вздохнула. — Мой отец был нищим актером, и что еще хуже — игроком. Когда ему стало совсем нечем оплачивать долги, он продал мою мать. Заставлял ее заниматься проституцией, чтобы у него появились деньги. Сказал, что иначе кредиторы его убьют. Когда он нас бросил, ей не оставалось ничего другого как продолжать зарабатывать деньги привычным способом. Скажи, почему я должна желать оказаться в такой же ситуации.

Лицо Мадлен оставалось спокойным, но в глазах читался ужас. Гейбриел знал, что она не примет его объятии, но вместе с тем она так нуждалась в утешении. Гейбриел крепко обнял Мадлен.

Она была так напряжена, словно проглотила металлический прут, и вместе с тем ее тело сотрясала дрожь.

— Я часто задумывалась, почему мать согласилась пойти на такое в первый раз. Оставались ли в ее душе чувства к моему отцу, или она только хотела защитить меня?

Гейбриел принялся нежно поглаживать Мадлен по спине.

Он ждал, что она так и

останется напряженной, пока не возьмет себя в руки, а потом оттолкнет его от себя. Но когда она прильнула к его груди, обмякнув так, словно не могла больше держаться на ногах, он дал себе волю и обнял ее еще крепче.

— Она пожертвовала всем, чтобы я не стала такой же, как она. — Мадлен фыркнула, но звук больше напомнил сдавленные рыдания. — После того что она сделала, я не смогла отважиться даже на такой простой шаг.

— Думаешь, она хотела, чтобы ты окончила свою жизнь на виселице?

— Я…

— Возможно, твоя жизнь не совсем похожа на ту, которую пожелала бы тебе мать, но она наверняка тебя бы поняла.

— Ты продолжаешь стоять на своем? — Мадлен посмотрела на Гейбриела, и в ее глазах отразилась мука. — Мы оба не желаем, чтобы из наших отношений что-то получилось. Ведь это путь в никуда.

Она продолжала ему напоминать. И все же с каждой минутой, проведенной в обществе Мадлен, решимость Гейбриела оставить ее медленно угасала. Он чувствовал себя так, словно сходит с ума. Только это было очень приятное сумасшествие.

— Ничего не надо менять в наших отношениях, — прошептала Мадлен.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я вижу то, что отказываешься видеть ты.

— И что же это?

— Ты…

Дверь отворилась, и в комнату вошел Кемпбелл. Его взгляд превратился в лед, когда он увидел Мадлен в объятиях Гейбриела.

— Айнхерн готов говорить. Идем, Мадлен.

Гейбриел разжал объятия и, наблюдая вслед уходящей с Кемпбеллом Мадлен, чувствовал, как растет в груди неудовлетворенность.

Он даже не знал, что сказал бы, если б ему дали возможность высказаться до конца. Наверняка что-нибудь глупое и банальное. То, что помогло бы освободить ее взгляд от этой боли и пустоты.

И ни одно сказанное им слово не было бы ложью. Да поможет ему Господь.

Гейбриел отправился в кабинет.

Айнхерн сидел, скрючившись на стуле, как если бы него выпустили воздух. Его лицо было белым как мел, а когда он поднял руку, она заметно дрожала. Но, как и обещал Мэддокс, на его лице не было ни одной отметины, свидетельствующей о жестоком обращении. Если не считать синяка на подбородке, который поставил ему сам Гейбриел.

— Как вы узнали о местонахождении мисс Вальдан? — спросил Кемпбелл.

Айнхерн отер поблескивающие на верхней губе капли пота.

— Получил анонимное письмо. Оно было от человека, оскорбленного ею так же, как я. — Айнхерн со страхом посмотрел на Мэддокса. — В нем говорилось, что мисс Вальдан и графиня де Мурье — одна и та же женщина. Мне прислали денег, сообщили ее адрес и сказали, что я могу поступать, как считаю нужным.

— Почему этот человек связался именно с вами? — спросил Гейбриел. Слишком уж все было просто.