Грязь
Шрифт:
Не успела Франческа отреагировать, как он схватил ее за шею и привязал в таком положении. Руки на спинке. Лодыжки. Лицом в подушку.
Теперь был полный мрак.
«Хорошо, хорошо. Ты просто умница», — грязный шепот прямо в ухо.
Холод.
Он мазал ее между ног чем-то холодным, кремом или гелем. Все вены расширились, плоть стала набухать и наливаться кровью.
Франческа дышала сквозь прижатую ко рту подушку. Воздуха не хватало. Виски пульсировали. Сердце колотилось. Холодный пот.
Наслаждение.
«Что ты
Она не получила ответа, потому что проснулась.
Вся в поту.
Простыни мокрые. Одеяло на ней было тяжелым, как земля над покойником.
Она судорожно вдохнула.
Так и сидела в темноте, на кровати, глубоко дыша.
Зажгла свет.
Огляделась.
Где он?
Никого не было.
Она ожидала увидеть это перед собой, но не было ни веревок, ни наручников, пристегнутых к спинке кровати.
Все было в порядке.
Она взглянула на себя в зеркало.
Глаза у нее распухли. Пряди волос прилипли ко лбу.
И она опять была возбуждена.
Я поганая садомазохистка. Может, мне лучше купить кожаный пояс, фуражку СС и стальной вибратор. Может, это скрытая сущность молодого археолога. Днем — вавилонские письмена, а ночью — порка хлыстом. В моей голове что-то не так…
Эти сны становились проблемой.
Джованни был чем-то вроде черного человека. Злодея, сотворенного ее сознанием специально для нее. Верного чудовища, которое унижало ее каждую ночь, проникало в нейроны, как раковая опухоль, стоило ей закрыть глаза. Странная болезнь, смесь страха и извращенных желаний, поселившаяся, как паразит, в ее подсознании.
Самым нелепым было то, что он не имел ничего общего с настоящим Джованни, с которым она была вместе три года, с которым узнала любовь и ощутила, что значит быть чьей-то девушкой.
Ее Джованни, настоящий, был спокойным, любил ее.
Он был из тех, кто этим занимается по расписанию, три раза в неделю. Бухгалтер в смысле совокуплений. Он сверху, она снизу.
Вначале, по крайней мере, они занимались этим глядя друг другу в глаза, говоря, что любят друг друга и никогда не расстанутся.
Потом время успокоило порывы, клятвы стали редкими, машинальными. Секс сократился. В общем, обычная история. Все просто и банально сошло на нет. В конце концов, после многих бесплодных попыток, они все-таки расстались, говоря себе, что страсть угасла, что им еще нет и тридцати, а они уже похожи на пару шестидесятилетних, целый век проживших в браке.
А сейчас?
Он вернулся. Другим. И опустошал мир ее снов.
Почему?
Она встала.
Который час?
Взглянула на будильник.
Шесть утра.
Открыла окно и вдохнула холодный воздух. Была еще глубокая ночь. Струи дождя бешено хлестали по асфальту. Проехала машина с мусором и уборщиками в оранжевой
Франческа вернулась в постель.
Но больше не заснула. Лучше и не пытаться. Она решила довязать свитер. Хотелось поскорее приняться за длинное шерстяное платье, увиденное в модном журнале.
День в институте был нескончаемым.
Часы делились на бесконечные минуты, секунды тянулись как часы. Лекции шли как в замедленной съемке.
Она пошла в библиотеку, но заниматься было тяжело. Ее исследование не продвинулось. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить, но каждый из сидевших там был защищен тишиной и сосредоточением, словно панцирем.
Она решила сходить куда-нибудь.
И пошла в итальянский бар. Взяла запеканку с баклажанами, в которой вместо моццареллы был плавленый сыр для тостов, и два сэндвича с грибами и латуком. Поговорила о погоде с сыном администратора, Джеем, у которого только и было итальянского, что ботинки от Гуччи.
Потом прогулялась немного по Гайд-парку, несмотря на страшный холод, от которого покраснели нос и уши. Увидела неподвижных карпов под слоем льда. Лебедей, клевавших остатки цыпленка с соусом карри и жареной картошки.
Когда она вернулась в библиотеку, до шести оставалось два часа.
Много! Слишком много!
За все это время ей удалось написать всего пару ленивых страниц. Без десяти шесть она сидела на ступенях, завернувшись в шарф, опершись локтями на колени и положив лоб на ладони.
Его она заметила издалека.
Его легко узнать. Франческа рассмеялась про себя. Он водил «альфа-ромео-75» огненно-красного цвета, ужасно нелепую. Окошки были открыты, из них доносился голос Паваротти: «О' sole mio».
Клайв.
Старина Клайв. Молодой художник. Единственный человек в Лондоне, в чьей машине можно найти все известные неаполитанские песни. Единственный, кто может полтора месяца есть исключительно ньокки [14] по-соррентински. Клайв с холодных Шетландских островов, у северного побережья Шотландии, который никогда в жизни не был в Италии.
14
Род пельменей.
«Альфа-ромео» остановилась прямо у лестницы, рыча и выпуская клубы черного дыма. Из нее вышел Клайв.
Красивый парень. Высокий. Худой. С длинными пепельными волосами, завязанными в конский хвост. Серые глаза с вечно игривым выражением. Рот большой, пара зубов кривые.
Сегодня на нем были вельветовые штаны, испачканные по бокам масляными красками, поношенные ботинки «доктор Мартенc», черная майка, свитер с дырами и голубая куртка на драной подкладке.
«Давай сюда, мы опаздываем…» — крикнул он ей.