Хаидэ
Шрифт:
— Там можно укрыться, и нет деревьев, молния не найдет.
— Да!
К старому кострищу, которое размывали струи дождя, Техути добрался первым. Глянул на пятно пепла, обугленные куски мокрого дерева и, спрыгивая, крикнул:
— Хаи, займись конями, меня они не послушают.
И пока женщина, хлопая по мокрым шеям, отводила коней к зарослям кустов, путая в колючих ветках поводья, чтоб те не убежали в степь, пугаясь грома, присел у пепелища и, пачкая руки, схватил торчащий из грязи уголок серебряной подвески, на которую солнце бросило бронзовый луч, скрываясь за пеленой дождя. Поднялся, быстро засовывая находку в сумку. Сердце стучало, а в ушах вместе с шорохом капель плескался тихий голос Онторо:
—
— Я нашел, нашел его, — шептал он, таща Крылатку за повод к остальным коням, а потом забираясь ползком под переплетенные ветви, на которые накинул и укрепил плащ.
Нашел! Все стало так, как должно ему быть! Теперь у него есть защита и поддержка, есть связь.
— Иди сюда, — цепляясь спиной, стелил шкуру на теплую сухую землю, протягивал руки и обнимал мокрую Хаидэ, убирал с ее лица прилипшие светлые пряди, — иди ко мне, любимая. Все будет хорошо, мы найдем ее. Мы движемся верно!
В темноте ливня пришел вечер, не изменив света, который скрылся много раньше. Техути сидел, одно рукой поддерживая голову спящей Хаидэ на своих коленях, а другой, сунув ее в глубину сумки, оглаживал грани и крюки найденного знака. Закрывая глаза, чутко вслушивался в мерный несмолкающий шепот, что волнами шел изнутри головы, проговаривал нужные слова, рисовал прекрасные картины будущего, подсказывал и утешал.
И на другом конце света, открыв глаза, проснулась на своем парящем в дымчатом свете ложе, Онторо. Потянулась, зевнув. Наконец-то она сможет немного отдохнуть. Знак не сумеет направить пленника точно, но теперь он не даст ему вырваться из ее власти. Рыба для рыбака, каждый для кого-то рыба, а кто-то корм для поимки другой рыбы, и вот теперь Техути пойман сам на шесть серебряных крючьев, и он же — наживка. А думает, что — рыбак. Пусть тешится. Теперь Онторо будет просто приказывать, не тратя сил на хитрые лживые доводы. А сама сможет заняться поисками пропавшего Нубы. Он нужен ей, и нужен как можно скорее, ведь если она станет долгоживущей, его тело состарится и умрет, и она не успеет им насладиться.
— Вот что чувствуют боги, — шептала, рассматривая длинную вытянутую ногу, любуясь раскрашенными пальцами на узкой руке, поворачиваясь и оглаживая круглые бедра, — люди появляются и исчезают во времени, и кто-то прекрасный родится и состарится на глазах. Надо успеть. Чтоб после выбрать себе другого.
Ливень утих посреди ночи, не кончился, просто поволокся дальше, туча тащила его, открывая промытое звездное небо и мокрую, будто вылизанную небесной водой степь. Хаидэ проснулась и осторожно садясь, отвела рукой свешенный с веток край плаща, поежилась от ночной сырости. Техути, что-то проговорив во сне, отвернулся, поджимая колени, согнув локти, притискивал к животу руки, и Хаидэ, проведя пальцами по его боку, нашла — сумку, держит крепко, будто ребенок игрушку. Улыбнулась и, наклонясь, поцеловала спутанные темные волосы. Как мирно он дышит, и хорошо, что глаза, пугающие ее ледком, уже не таявшим в глубине зрачков, закрыты. Сидя над ним можно думать о том, что он совсем не изменился. Проснется и откроет глаза, те, какими смотрел на нее, когда жили в полисе. И потом, когда она носила ребенка, но живот был еще плоским. И после, когда обнял и падая, уронил на себя, на узкой полоске речного пляжика. Как жаль, что никакой силы не хватит, чтоб удержать любовь и остается только смотреть, как она утекает, неумолимой струйкой песка между сложенных ладоней. Шуршит, отсчитывая мгновения, и — сколько их осталось ей?
Под кинутым на сплетенные ветви краем плаща женское лицо с темными от ночного сумрака глазами выглядывало, как смотрит из дупла птица, но глаза не видели степи, облитой лунным молоком, сверкающей от небесной воды. Вдали погромыхивал гром, следуя за вспышками молний. А из-под зябкой сырости, тихо дыша, уже поднималось струйками тонкого пара накопленное
Тонкая фигура тихо прошла через линию задумчивого взгляда, так тихо, что не пошевелились верхушки травы. Хаидэ моргнула, всматриваясь, но вокруг стояла тишина, и ничто не шевелилось, замерев. Только еле заметные в лунном свете дымки поднимались к небу и исчезали в темноте.
Затаивая дыхание, она выползла из укрытия и, держась за кинжал, быстро и внимательно огляделась. Никого. Нет! — Снова на краю взгляда медленно проплыла фигура. Хаидэ вскочила, держа кинжал перед собой. Сузив глаза, осматривала степь, будто делала взглядом четкие мерные шаги, не пропуская ни единой травинки. И одновременно держала в памяти промельки тайной фигуры, стараясь памятью увидеть ее четче. Тонкий, не очень высокий, с опущенной головой и худыми руками. Шел медленно, будто думал, не поворачивая головы. А больше ничего и не скажешь об увиденном.
Оглядываясь и сторожа уши, она прошла к ручью, где над ниткой сверкающей воды, превратившейся в выпуклый поток, стиснутый камнем, паслись кони. Не испуганные, щипали траву, пофыркивая.
«Тот, кто пришел, он не виден коням. А я видела».
Присев, она умылась, с наслаждением протирая глаза. Лицо горело от ледяной воды, в голове была ясная и печальная пустота, место для новых мыслей.
«Значит, он приходил ко мне».
Вернувшись, встала на колени, заглядывая в укрытие. Сейчас залезть бы туда, прижаться животом к спине Техути и заснуть, обнимая. Это лучше, чем даже любиться с ним. Уходить в дневные заботы, в горести и радости, жить жизнь, зная, что к ночи двое лягут вместе и после всего заснут, как один человек, дыша одной грудью. А что он? Чувствует ли он эту жажду соединиться? Или мужчине достаточно тепла любого женского тела? Победить и, откатившись, заснуть, набираясь сил перед новыми победами. Может быть. Но как не хочется в это верить.
Не забывая оглядываться и прислушиваться, она тронула поджатую ногу:
— Теху… проснись, любимый. Нам пора.
Рассвет они встретили в седлах. А когда день набрал сил и, сверкая солнцем, пел и кричал птичьими голосами, вперед поднялись и поднимались все выше неровные гребни Паучьих гор, что до сих пор маячили в синей дымке на краю степи.
— Вот оно, дерево! — Хаидэ поскакала вперед и, остановив Цаплю у низких ветвей, спрыгнула, исчезла в лиственной темноте.
Техути, сунув руку в сумку, затолкал подвеску в самую глубину, зарывая ее под сверток с лепешками. Жаль, что нельзя повесить ее на грудь под рубаху. Княгиня все время норовит коснуться его, ее тело вечно голодное. Не оставляет в покое.
Медлив оторвать пальцы от мягкого холодка металла, думал, думая, что мысли — его. Ох эти женщины. Самки. Мало им ночной любви, так и хотят опутать своей паутиной, заплести рот и глаза, спеленать руки и ноги. Сделать из мужчины безмолвный послушный кокон, чтоб не смотрел сам и не говорил, чтоб не ушел. А эта еще и вечно голодна женским своим естеством. Вспомни, что говорила она, когда Цез заставила ее признаться, вспомни, сколько мужчин трогали ее груди и брали ее целиком. Разве это может оставить женщину чистой? Разве такая сумеет любить беззаветно и преданно? О ком думает она, когда лежит под тобой и глаза ее полузакрыты? Чье имя шепчут губы? Она говорит — твое. Но вспомни, как учила девушек лгать, как смеялась, рассказывая «мужчины просты…»
— Теху? Смотри, они тут были!
Вздрогнув, он вытащил руку из сумки, набросил клапан, застегивая пряжку.
Стоя рядом с княгиней, осмотрел вмятины в мягкой земле у небольших валунов, кивнул, когда показала на ветки с ободранными пластами лишайников. И пошел следом, на солнце, к разоренному пепелищу, рядом с которым валялись остатки серой мохнатой паутины.
— Все как сказал Кагри. Они жгли костер. И ждали.
Она быстро осматривала пепел, наклонялась, и выпрямляясь, отходила, читая невидимые египтянину следы.