Хан

Синякова Елена

Али неловко кашлянул, не пытаясь отпустить меня и всматриваясь в мои глаза, словно пытаясь увидеть, как кусочки этой жуткой мозаики постепенно скалываются в моей голове.

– Никто не осуждает людей, которые жертвуют свои органы для спасения других людей, зная о своей неминуемой смерти, Аля. Я уверен, что Лейла помогла бы тебе, если бы у нас была возможность рассказать ей обо всем. Поэтому прими ее помощь и проживи эту новую жизнь, данную тебе так, чтобы Лейла гордилась тобой, хорошо?...

– …вы поменяли нас? – едва смогла прохрипеть

я, пока не понимая, как мне реагировать на это все, не в состоянии разогнуться и справится с собственным дыханием.

– Да. Теперь соратники Озана уверены, что Алия Романов мертва. Что она пыталась бежать от Хана, но не справилась с управлением и попала в аварию. Они успокоятся окончательно, когда получат результаты ДНК, которые подтвердят, что это именно Алия, – сухо проговорил Каан, который снова занял свое место у кровати, даже не пытаясь посмотреть в мою сторону, – а Лейла будет продолжать жить дальше…если только не перепутает ничего из своей жизни.

– …что вы сделали с телом девушки? – мне казалось, что мой голос не звучит вовсе, только мужчины услышали и первым ответил Али, приглушенно, словно боясь, что нас могут услышать:

– Тео занимается ее похоронами. Все будет сделано по всем традициями в лучшем виде…он странный, с этим не поспоришь, но он уважает то, что Лейла сделала для нас…

Я закрыла тяжелые ресницы, слушая, как колотиться мое сердце, не в силах что-либо сказать и пытаясь не утонуть в океане собственных мыслей, где поднималось страшное цунами.

– Еще вопросы есть, или успокоилась наконец? – недовольно и сухо буркнул Каан в темноте под моими ресницами.

– …кто такой Теоман?

– Это настоящее имя Хана, – ответил Али осторожно, словно не уверенный в том, должна ли я об этом знать и разлилось напряженное молчание, когда каждый думал о своем тяжело и упорно.

– А теперь я должен тебя поругать, – первым нарушил молчание Али и снова его ладони легко коснулись моего лба, а затем запястья, – пару часов назад ты перенесла операцию, и я запрещаю тебе даже пытаться самостоятельно сесть, не то, чтобы разгуливать по палате! Ты поняла меня, Аля?

– Лейла, – сухо и резко поправил Каан, на что Али лишь сконфуженно кашлянул.

Я ничего не могла сказать.

В голове что-то жутко гудело, отчего виски буквально вибрировали, но я послушно делала все, что говорил доктор Али, при этом ощущая, словно в эту секунду нахожусь в каком-то другом измерении. Где не было боли, не было слез, не было этого ужаса, который едва ли так быстро мог уложиться в моей голове и не свести с ума.

Я мечтала проснуться утром в своем стареньком доме от голоса Джеки. Мечтала, что скоро я пойду в кафе, где меня не любили….но где все было понятно и как-то правильно. Где я четко знала, что буду делать, куда пойду, и чем закончится мой вечер….

А сейчас?...

Я не знала ничего. Я даже не понимала, кем была на данный момент.

Больше не Алия….но еще не Лейла.

Я

не могла уснуть ночью, даже если Али сделал все возможное, чтобы моя боль стала меньше, и не впускал в палату полицейских, которые были обязаны опросить меня, как единственную выжившую участницу аварии. Я слышала голос Али за дверью, который говорил, что его пациентка еще слишком слаба морально и физически для того, чтобы снова пережить ужас аварии, и что они просто обязаны войти в мое положение, ведь в одночасье я осталась полной сиротой…

Я стала сиротой уже дважды…

Наверное, даже трижды, учитывая, что Хан в этот день так и не появился.

– ….спи уже… – устало буркнул Каан, который скрючился на кресле рядом, вытягивая свою многострадальную ногу, подставив под нее низкий журнальный столик, и кутаясь в тонкий плед.

Нога оказалась сломанной, но он не сказал мне ни слова, уковыляв из палаты лишь единожды за долгий день в тот момент, когда вечером к нам заглянул Али для моего очередного осмотра.

Именно он спокойно и добродушно поведал мне, что Теоман, известный мне, как Хан, жив, но тоже не совсем здоров и получил сквозное пулевое ранение….что вобщем-то его никак не оставило в стенках больницы. У Каана так же была «царапина» от пули, вроде бы ничего смертельно страшного, и перелом ноги, который он заработал в той подставной аварии, в которую мы попали.

Мне нравился Али. Он был спокойный, добрый и какой-то по особенному открытый.

Не настолько высокий, как Хан и Каана, не такой подчеркнуто восточный, да и я бы никогда не подумала, что он был турецких кровей, если бы не его имя и способность легко говорить с Кааном на их родном языке. Подумать только – светловолосый и голубоглазый восточный мужчина! Добрый, очаровательный, с абсолютно солнечной улыбкой и лучезарным теплым взглядом, что при виде него всегда искренне хотелось улыбнуться в ответ. Али был словно теплый светлый лучик в этом темном царстве черноглазых, холодных и колких мужчин.

– Лейла, спи!

Я поморщилась от недовольного бурчания Каана, содрогаясь каждый раз, когда слышала это имя.

Тошнота не ходила уходить далеко, и, я знала, что теперь это было связано далеко не с операцией.

Мне было тошно, страшно и больно каждую секунду, когда я думала о девушке, которая умерла так несправедливо рано, не узнав жизни сполна…и что даже после ее трагичной и несправедливой смерти, ей не было покоя….

– Дело сделано. Перестань уже об этом думать и просто смирись.

Я смотрела в темный потолок ночной палаты, слыша шаги в коридоре, где не спал мед.персонал, ухаживая за больными, молча плача и терзая себя снова и снова.

Я мысленно просила прощения у Лейлы за то, что сделал Хан…за то, что я не кричу и не пытаюсь пойти в полицию, чтобы рассказать всю правду…за то, что я такая трусливая, низкая и ничтожная….Горячие слезы катились по моим холодным белым щекам, пропитывая насквозь мою легкую больничную сорочку и впитываясь в подушку.