Ханна
Шрифт:
— Прости, если я чем-то тебя оскорбил. Пожалуйста, прости, — сказал он.
Ханна сдерживалась, чтобы не потянуться к мешочку, спрятанному под платьем. У неё вошло в привычку прикасаться к нему, когда она волнуется. Но девочка чувствовала, что нельзя этого делать при художнике — тогда он узнает о ней слишком много. Он и без того как будто догадался, что Ханна недавно пробиралась ночью к двум вазам, которые стоят на страже неведомого мира.
Одно из важнейших предписаний в «Учебнике миссис Клермонт для домашней прислуги» гласило, что слуги ни при каких обстоятельствах не должны вступать в разговор с гостями дома, кроме тех случаев, когда это
— А, вот вы где, мистер Уилер! — сказал мистер Марстон, входя в комнату. — Ну что ж, вы посмотрели, что хотели. Но сомневаюсь, что Хоули согласятся поменять фон. Вы же понимаете, вазы и прочее.
Художник оторвал взгляд от Ханны.
— Да, я понимаю, Марстон. Но объясните мне вот что. Если Хоули в самом деле неоднократно перевозили вазы через Атлантический океан…
— Шестнадцать раз, если быть точным, — вставил мистер Марстон.
— Хорошо, и ещё берут их с собой в летний дом в Мэне, то почему нельзя переставить вазы из одной комнаты в другую?
— Этого я вам сказать не могу, мистер Уилер.
Повисла тишина. Слышно было только, как Ханна укладывает растопку в камин.
— Понимаю, — пробормотал мистер Уилер. И девочка услышала удаляющиеся шаги дворецкого и гостя.
«Он видит меня насквозь, как через стекло, через воду, — подумала Ханна, оставшись одна в музыкальной комнате. Сердце у неё бешено колотилось. — Он видит меня насквозь. Но как же это?»
8
РЕКА
Самообладание покинуло Стэнниша Уитмана Уилера, едва он спустился к подножию холма Бикон-хилл. Художник остановился, тяжело оперся на фонарный столб и прикрыл глаза.
— Этого не может быть. Просто не может быть! — пробормотал он и помотал головой, словно пытаясь избавиться от безумных мыслей, вертевшихся в его сознании. Уилер шагнул на проезжую часть Чарльз-стрит и чуть не попал под коляску.
— Смотри, куда идёшь, дурачина! — заорал кучер, резко поворачивая лошадь, чтобы объехать его. — Жить надоело?
— Может быть! — пробормотал Уилер.
Он перешёл Чарльз-стрит и оказался в районе, известном как Нижний Бикон-Хилл, где холм делался пологим, а извилистые улочки спускались к реке Чарльз. Уилер свернул на Бриммер-стрит и прошёл через небольшой квартал к угловому дому, где снимал на верхнем этаже помещение под жильё и мастерскую. Его устраивала и разумная плата, и хорошее естественное освещение — окна выходили на север. Но главное, оттуда было видно реку.
Уилер всегда селился в такой квартире, куда бы ни приезжал: в Бостон, Лондон, Париж или Флоренцию. Менялось только название реки: Чарльз в Бостоне, Темза в Лондоне, Сена в Париже, Арно во Флоренции. Но река была всегда. Река, несущая свои воды к морю.
Однако теперь море как будто само хлынуло на него. Уилер опустился на кресло у окна и принял свою обычную позу — оперся на подлокотник и обхватил подбородок рукой. Он стал смотреть на реку, наблюдая, как играет свет на воде. Иногда река походила на серую атласную ленту, которая разматывается в сторону моря. А иногда, как сегодня, первым ясным днём после нескольких дождливых недель, река была словно жидкая радуга. Уилеру река нравилась в любом обличье, хотя порой он улавливал насмешку в её переменчивом зеркале.
Когда художник вошёл в ту музыкальную комнату, и девочка обернулась…
Стэнниш вступил в трудный спор с самим собой. Девочка удивила его своим замечанием насчёт ваз. Как она сказала? «Всё равно, что засунуть корабль внутрь бутылки»? Одно это уже говорило о том, что она ещё не сделала выбор: пребывает в неведении, нет, точнее, в невинности.
Это было слишком сложно. Уилер не мог отменить заказ. И он уже начал портрет. Хоули — одна из наиболее влиятельных семей в Бостоне, и в Париже они тоже пользуются уважением. К тому же картина будет демонстрироваться на Парижском салоне — важнейшей художественной выставке Старого и Нового Света. Эрве, его парижский агент, просто-напросто убьёт Уилера, если тот откажется. Но как ему продолжать работу над картиной в этом доме? Впрочем, возможно, ему не придётся часто с ней сталкиваться. Девочка, похоже, из младшей прислуги, в лучшем случае горничная.
Наконец спорящие голоса в голове художника стихли. Он посмотрел на реку и принял решение.
— Я великий художник! Я вот-вот достигну всего, ради чего трудился. И я знаю, от чего мне пришлось отказаться.
9
КРОВЬ И МОЛОКО
— У пирожных ягодка должна быть точно посредине, Сюзи! Следи, чтоб получалось точно посредине! Пускай Ханна тебе поможет.
Хоули приехали ровно в пять часов пять минут и теперь, почти что в восемь вечера, сели обедать. Ханна никогда не слышала, чтобы кто-нибудь обедал — у Хоули это почему-то называлось «обедать» — в такой поздний час. За три часа ей не довелось и одним глазком посмотреть на кого-нибудь из Хоули. Девочка подумала, что так будет и впредь: всё-таки ей далеко до горничных вроде Флорри и Дейз, не говоря уже об экономке мисс Ортон или Розанне, камеристке миссис Хоули.
Как только Ханна закончила помогать с десертом, миссис Блетчли напомнила ей, что пора растопить жаровню в комнате Лайлы и отнести миску молока «той твари». Девочка осторожно поднялась по чёрной лестнице, удерживая в одной руке миску молока, а в другой — ведёрко с растопкой, гадая, почему это миссис Блетчли назвала Яшму «тварью». На лестнице было довольно темно, газовые лампы на площадках горели совсем тускло. Когда Ханне оставалась всего половина пролёта до третьего этажа, она заметила, как в темноте бесшумно скользнуло что-то молочно-белое. У девочки ёкнуло сердце. «Дотти! — испугалась она, но тут же успокоила себя: — Нет. Привидений не бывает». Она ведь спала в постели Дотти, и никакие привидения ей не являлись. Ханна сглотнула и глубоко вдохнула.
— Дурочка ты! Дурочка, дурочка, дурочка! — шёпотом отругала она себя и, уверенно и громко топая, преодолела оставшиеся ступеньки.
— О! — сказал кто-то, когда она вышла на площадку. На верху лестницы стояла крупная женщина. Не просто крупная — огромная. Юбки волнами ниспадали с её крутых бёдер, а грудь выступала вперёд, словно скала над морем. Но лицо у женщины было доброе, губы бантиком, а щёки пунцовые, словно дикие яблоки. На ней было форменное платье, но без фартука, и от Ханны не скрылось, что это значит. Мисс Ортон тоже не носила фартука.