Херцбрудер
Шрифт:
— Вы женщина.
— Мне это известно.
— Может быть, вы считаете, что это модно, это авангард?
— Ну какой, к черту, авангард? В армии бывает авангард, а в искусстве это навоз, удобрение.
— Вы?
— Я, да, я из тех, кто раньше других в темноте стукнулся лбом об стенку и обделался от страха.
— Вы так не волнуйтесь. Разве нет выхода?
— Какой еще выход, если стенка. Да ради Бога, оглянитесь, какая прекрасная ретроспектива открывается взору немецкого романтика и русской бабы. Вернемся, а? Там цветочки...
— Я не хорошо понимаю, вы говорите быстро.
— Зато я все очень хорошо понимаю. Что такое это все? Развлекуха. Идите! Идите к своим авангардистам, диссидентам, покупайте у них картинки, а меня оставьте пожалуйста в покое. Идите, они ответят на все ваши вопросы, они твердо знают, что говно прогрессивней цветуечков, а я не знаю. Нравятся мои работы — смотрите, не нравятся — убирайтесь в свою Германию, Америку или куда пожелаете, только прихватите с собой в качестве русского сувенира побольше авангардных картинок — все!
— Почему вы кричите? Я вас обидел?
— Вы мне всю душу вымотали!
— Как?
— Мы тут провинциалы, такие умные обезьяны с надломленными хвостиками — вот-вот отвалятся, и мы станем такими же, как вы, и в этом наша обезьянья радость. Но что же вы ко мне-то пристали, а? Мне что ли заниматься спасением России? Столько умных мужиков показали себя на этом поприще полными идиотами, так вы ко мне пришли?
— Я плохо понимаю. Вы говорите не для меня.
— Совершенно верно. Очень мне нужно. Идите к черту!
Тут немец рассмеялся.
— Вы сегодня пили вино? Я никогда не слышал, чтобы в России так говорили с иностранцами.
— А вам нравится? Тогда купите, купите у меня картинку на память... Да нет, я вам подарю! Какая самая противная? Забирайте и проваливайте.
— А разве можно взять картину с выставки?
— Это мое дело. Я как-нибудь улажу, только чтобы вашего немецкого духу тут больше не было.
— Я плохо понимаю. Только я всегда думал, что женщины — последний оплот морали, и они есть красота и тайна.
— Грязный фашист! Если ты не исчезнешь отсюда через секунду, я позвоню куда следует и скажу, что здесь германский шпион.
— Я только... Я хотел сказать — будьте моей женой.
— Что?!
— Нет, не отвечайте, я приду еще. Вот моя карточка. Auf Wedersehen.
— Чао!
Да, дорогой, позабавила я этого немца в Великий четверг накануне Страстной пятницы. Ты обрати внимание, как мило отождествились в нашей беседе дерьмо с искусством вообще.
Я подошла к тому автопортрету и потерлась носом о свою нарисованную руку. Потом обернулась. Ну конечно же, попик был уже здесь.
— А, попик...
— Здравствуйте. Что вы сказали?
— Что я сказала? Я тоже сказала "здравствуйте". Здравствуйте.
Я низко поклонилась, коснувшись пола обеими руками, как на утренней зарядке.
— Вы сегодня
— Напротив. Как раз нормально. Как животик?
— А кто вы, собственно, чтобы расспрашивать про животик?
— А вам какая картина понравилась?
— Мне не нравятся ваши картины.
— А что это вам не нравятся мои картины? Как своеобразная отрицательная подготовка к духовности, по-моему, сойдет.
— Вы что, выходите замуж за этого немца?
— А вы подслушивали?
— Вы уедете в какую-нибудь Баварию, он будет трескать сосиски и пить пиво, а вы будете рисовать свои картины. И будут у вас розовые дочки.
— А что вам не нравится? Киндер или кирхе?
— Да нет, все в порядке.
— Вы можете здесь предложить мне то же самое?
— А что вы мучаетесь?
— Я разве мучаюсь?
— И другим морочите голову.
— Я?
— Вы делаете так, что от ваших картин вот здесь ощущается дискомфорт.
— Это у вас опять животик?
— Нет, это немножко ниже.
— Мыться надо чаще, и не будет дискомфорта.
— Слишком часто мыться — это тоже своего рода нарушение поста.
— Ах, великий пост...
— Да, сегодня Великий четверг.
— Что это за Великий четверг?
— Тайная вечеря.
— Да, помню: вот, возьмите и ешьте меня, пейте кровь мою, богоеды несчастные.
— Не смейте!
— Вы же сами говорили, что обряды дурацкие.
— Я могу так говорить, но не вы.
— Вернемся к моим картинам. Чем вы недовольны? Где-то у вас от них чешется, да?
— Я собираюсь с вами серьезно говорить.
— Без понта?
— Вы верите в Бога?
— Вы уже спрашивали.
— Нет, вы не верите. Я тоже долго думал, что верю, пока не понял, что надо не просто предполагать, как это вы делаете, а знать и видеть.
— И вы видели?
— Я видел.
— Что?
— Литургическую жертву. Это было как раз в Великий четверг. Иконостас сделался прозрачным, и я видел, как священник заклал младенца и вынес прихожанам разрубленное на кусочки тело. Я причастился Святых Таин в первый раз.
— А откуда младенец? А, это был хлебный человечек...
— Вы знаете, что такое умная молитва?
— А так вы глупо молитесь?
— Не шутите.
— Знаю, это... как его...исихизм.
— Вы хотите сказать — исихазм.
— Да знаю я, что такое умная молитва, и читала всякие книги, вроде Добротолюбия.
— Врете.
— Ну и что?
— А я читал разные книги, и, между прочим, несколько раз перечел житие св. Серафима Саровского.
— Ну и что?
— Когда начинается серьезная духовная работа, бесы тоже как бы действуют более серьезно и нагло. Так вот, когда он (св. Серафим) совершал свой знаменитый многолетний подвиг молчания, в один прекрасный момент его стал мучить соблазн мысленной брани. Представляете, человек хочет молиться, а ему лезут в голову всякие непристойности.