Херцбрудер

Комарова Ольга

НИКОЛАЙ. Вы запутались и противоречите себе. Вы говорили, что для него это было естественным моментом становления личности.

ЖЕНЯ. Какой личности? Димка — личность? Да он еще сопляк, его даже нельзя считать по-настоящему виноватым...

ОЛЬГА. Женя, он умер.

ЖЕНЯ. Я знаю.

НИКОЛАЙ. Довольно, я понял. Но к чему тогда весь этот маскарад? Вы явились на похороны в траурном платье, а кто умер? — сопливый Димка, которого вы ни во что не ставите, а семья, в которую вы, как мне кажется, влюблены, — жива.

ЖЕНЯ. Семья? У вас теперь нет сына, какая

семья жива? Вы как надкусанный пирожок, истекающий остывшим повидлом. Но дело даже не в этом. Просто мне очень хотелось принять участие в вашей домашней церемонии. Помните? Вы, Ольга, были в узком длинном платье и в шляпке с черной вуалью, Машенька стояла, гордая своим горем, как трагическая актриса. Лица у все были строгие, но вовсе не мрачные и не заплаканные, и всеми вами владел какой-то хорошо мне понятный, но грешный восторг... Это напоминало дикарский ритуальный танец, и я так удачно исполнила свою партию, что вы совсем не удивились моему внезапному появлению, несмотря на то, что Димка, насколько я знаю, ничего не писал вам обо мне... И... я же не всегда была такая умная, как сейчас. Слава Богу, что он умер, слава Богу, потому что нет больше этой мутной страсти, все чисто... Надо же было это отпраздновать...

НИКОЛАЙ. Так вы все-таки его любили?

ЖЕНЯ. Отстаньте от меня с вашей любовью... Вот так вот мы сидели, вцепившись друг в друга. Такая судорожная любовь — хорошо ли это?

Женя при этом обнимает сама себя, стоя ко мне спиной — это очень забавно выглядит. Николай уже снова набил трубку и теперь курит. Мне тоже хочется курить. Ольга медленно отходит от него и садится в то кресло, где раньше сидела Женя.

ОЛЬГА. Но вы понимаете, Женя, что я очень, слышите ли, очень люблю своего мужа?

ЖЕНЯ. Да. Вы почитаете его, вы жить без него не можете, а вот... Эх, окажись я на вашем месте, не пришлось бы мне столько раз вляпываться во всякую гадость, прежде чем вернуться к своей шестнадцатилетней сущности...

ОЛЬГА. Женя, а ваши родители?

ЖЕНЯ. Их нет. Перед вами незаконная дочь вечно пьяного дон-жуана и мрачной старой девы, склонной к ипохондрии. Сидя у окна в моей родной московской квартире, я имела уникальную возможность видеть свой жизненный крест в натуральную величину. Мой крест — перекресток: направо пойдешь — в булочную попадешь, налево пойдешь — в ЖЭК попадешь, прямо пойдешь, слава Богу, в книжный магазин, где работает подруга моей матери, попадешь. И, Оля, моя мать не так образованна, как вы, она не умеет рассказывать саги, не знает древней истории и у нее нет мужа — детского писателя. Она живет теперь в интернате для престарелых сумасшедших, а отец — я вообще не знаю, где живет.

ОЛЬГА. Вы упрятали ее в сумасшедший дом?

ЖЕНЯ. Она попала туда без моей помощи, а забирать ее оттуда у меня нет никакого желания. Вам дико это слышать? Ничего. Ведь это ваш сын сорок дней назад сиганул головой вниз черт знает, с какого этажа, потому что духовная стерильность вашей семьи действует на иммунную систему хуже модной болезни. А я пришла к вам с улицы, и, когда что-нибудь непоправимое случится еще и с вашей дочерью, вы поймете, что

моя... несвежесть, что ли... лучшая защита от непредусмотренных сюжетом воздействий окружающей Красную гостиную среды. Так что, видите ли, моя невинность — не от наивности.

ОЛЬГА. Невинность?

ЖЕНЯ. И мы с вами нашли друг друга — вот что интересно.

Женя подходит к окну и чуть приоткрывает его. Не знаю, как ей, а мне холодно.

ОЛЬГА. Какой ужасный туман! Сорок дней туман.

ЖЕНЯ. Вот я приоткрываю окно и впускаю в комнату немножко этого тумана. Он бледнеет, бледнеет, растворяется и становится воздухом Красной гостиной, ха-ха! (закрывает окно) А что, нет ли у вас какого-нибудь родового бога, вроде Яхве? Честное слово, вы как древние евреи, не доросшие еще до монотеизма и воображающие, что каждому роду или народу соответствует свой бог, причем ваш самый сильный...

Вдруг появляется в дверях Маша в длинной ночной сорочке. У нее совершенно красные глаза.

МАША. Папа!

НИКОЛАЙ. Что?

МАША. Ты ведь богатый? Очень?

ОЛЬГА. О чем ты, Маша? И почему в таком виде?

МАША. Женя говорит, что за Красную гостиную тебе государство платит деньги.

И тут же уходит.

НИКОЛАЙ. Женя, что это значит?

ЖЕНЯ. Только то, что я уже сказала о ваших книгах и о внешней идилличности вашего внутреннего мира — это как раз то, чем вы торгуете, чтобы накормить семью. Господи, да что ж я все болтаю... Я беременна. Вот.

НИКОЛАЙ. То есть? От Димы?

ЖЕНЯ. А что ж, я к чужим людям приехала с таким большим чемоданом?

У Жени изменилось настроение, это видно по ее лицу и движениям. Она бросается к Николаю.

ЖЕНЯ. У вас будет внук. Я, когда в прошлый раз приезжала, не знала еще этого.

ОЛЬГА. Женя, но...

ЖЕНЯ (Николаю). Вы меня не прогоните, правда? Я хочу... Мой сын должен воспитываться здесь, чтобы Ольга ему рассказывала старинные предания, а вам чтоб было опять, для кого писать сказки, да?

НИКОЛАЙ. Конечно, Женя, раз такое дело, вы можете жить у нас.

ЖЕНЯ. Вот... Вот я в первый раз в жизни счастлива! Я буду жить невесткой в вашем доме, если уж не могу вдруг сделаться вашей родной дочерью.

НИКОЛАЙ (смеясь). Все же это нечто странное — дочерняя любовь к чужому мужчине.

ЖЕНЯ. Да я и Дмитрия иногда любила какой-то именно дочерней любовью — через вас... Я не знаю, как это объяснить, конечно, если б он был жив, я никогда не решилась бы родить от него ребенка, но теперь, когда его нет, я и без него могу стать вашей... вашей невесткой. Ой, как все хорошо.

ОЛЬГА (Жене). Ну вот, а вы тут так шумели, напугали меня до смерти...

ЖЕНЯ (Николаю). Вы сами-то понимаете, что за чудо вы тут создали? Понимаете, конечно, но мне лучше видно — поэтому я даже больше вас отвечаю за чистоту воздуха, а равно и за чистоту знака.

НИКОЛАЙ. По-вашему выходит, мы здесь и не живем вовсе, а так — что-то означаем?

ЖЕНЯ. В конечном счете ничего, кроме самих себя, но все равно — здорово!

ОЛЬГА. Женя, будете еще умничать — родить вам учебник по философии против шерсти.