Херцбрудер
Шрифт:
— Значит, ему надо жениться.
— И — лучше бы я никогда этого не читал, лучше бы я никогда вовсе не молился, — с тех пор тот же проклятый бес меня тоже изводит: как только я начинаю читать молитву, мне приходят на ум всякие страшные мысли, примерно с таким текстом: а вдруг я подумаю такую вот гадость — и ясно вижу, какую именно гадость я мог бы подумать, но ни за что не подумаю, потому что это грех... И про Христа, и про Богородицу... Ничего с собой поделать не могу, а от поста только хуже.
Он вдруг
— Ну, а теперь попробуйте забыть все это, ну попробуйте! Не сможете. Это как пакостная частушка — "Девки в озере купались"... Хорошее человек легко забывает, а всякую грязь помнит до самой смерти. И вот я думаю — как же виноват передо мною Св. Серафим. Он же должен был в могилу унести с собой эту тайну, а он мне ее передал, чтоб я тоже соблазнился. И еще ладно — я, а вдруг кто-нибудь? Я-то ладно... пусть уж...
— Хм. Кто вам дал право, скажите на милость, устраивать здесь исповедь? И зачем? Вот чтобы всю эту гадость переложить сейчас на мои плечи, чтобы я мучилась тоже?
— Вы дали мне право. Вы испугались? Я нарочно напугал вас, чтоб вы знали, что вы делаете со своими зрителями то же, что св. Серафим сделал со мной.
— Я вас искренне благодарю за такое сравнение. Ну что ж, вам полегчало? Странно, как это Господь не придумал для человечества в качестве теста на святость такую страшную смертельную болезнь, которая передавалась бы другому, допустим, половым путем вся, без остатка, а тот, кто заразил, при этом бы выздоравливал. Это поинтересней спида, а? Вот бы мы все побегали друг за другом! Такая игра, как бы в салочки.
— О, в салочки! Я как раз нарочно вернулся, чтобы спросить...
— Это вы, mein Herr?
— Это я, да. Я еще хотел спрашивать. Я немножко занимался русским фольклором. Немножко, как дилетант. Например, детскими играми. Меня интересует этимология этого слова — "салочки". Это от слова "сало"?
— Почему от слова "сало"? Это от слова "осалить". То есть... а от чего тогда "осалить"? Ну, я не знаю... Спросите у специалистов.
— Вы не знаете? А когда дети играют, они кричат "Салка, дай колбасы"...
— Почти так. Они приговаривают: "Салка-салка, дай колбаски, я не ел до самой Паски!
— Паска — это что?
— Это Пасха, надо полагать.
— Салка — это обращение? Или это: дай чего? — салка?
— Салка — это тот, кто водит. Кто должен осалить.
— Что, раньше в эту игру играли в Великий пост? Великий пост, да? — который перед Пасхой...
— В Великий пост в прежние времена ни во что не играли и даже песен не пели.
— А почему тогда все так боятся этого салка?
— По-вашему выходит, это такая великопостная игра — за всеми гоняется кусок сала, чтобы заставить самого слабого оскоромиться? Глупость какая-то...
— А почему нет?
— Забавно. Вы фольклорист?
— Нет, я дилетант. Просто у меня есть немножко денег.
— И много вы сделали таких открытий?
— Нет, немножечко. Есть еще красивая игра "Бояре, мы к вам пришли".
— А.
— Что?
— Бояре, А мы к вам пришли.
— Ну да, А.
— Хм. Значит, кто кого догонит, тот того салом измажет, и вообще передаст ему кусок сала, как свой собственный грех, и несчастный должен от него поскорее избавиться, пока не умер. Ха!
Я про попика чуть не забыла, но тут он подал голос.
— Вот потому-то счастливый исход любой игры, как и любого романа — скорейшая смерть.
— Не понимаю.
— А чего тут понимать — если ты сам кусок сала, то умри, пока никого не замарал, а если нет, то бегай от него и тоже скорей умри, пока не оскоромился.
— Я все поняла. Главная добродетель салки — вовремя сдохнуть.
— Ну, я вас благодарю. Я приду еще.
Немец ушел, а попик еще остался. И пришла наша соседка по этажу и сказала такое, что, я думала, останется самым поразительным из всего, услышанного мною в жизни.
— Дорогая, — сказала она мне (Это я-то ей дорогая!)
— Дорогая, я буду с вами откровенна. Лишь от вас зависит теперь благополучие нашей семьи, я очень надеюсь, что вы мне не откажете.
— А в чем ваша беда? Обещаю сделать все от меня зависящее.
— Вот и хорошо. Видите ли, мой сын уже подрастает. Ему пятнадцать лет, а в жизни столько соблазнов для юноши... Я не знаю, можно ли — вот — при молодом человеке...
— Не стесняйтесь. Это мой друг.
— Видите ли, моему сыну нужна женщина...
— Вы уверены?
— Мы же с вами современные люди... Представляете, ему вчера опять приснился бесполый чертик...
— Какой чертик ему приснился?
— Бесполый.
— Он так и сказал?
— Так сказал, да.
— А как он это определил?
— Ну, должно быть, чертик был без штанов, я не знаю. Вот. И я очень боюсь, что какая-нибудь такая, вы понимаете, что я имею в виду, вот, что ли, соблазнит его... Старая какая-нибудь...
— Мало ли что? Мое ли это дело?
— Так вот. Для вас это вряд ли будет таким уж сильным потрясением, вы свободная богемная женщина... Я...
— Что ж вы хотите?
— Я хочу, чтоб этой женщиной были вы.
— Как вы сказали?
— Я сказала — вы моя соседка, я знаю вас много лет, вам я могу доверить своего сына.
— Вот что — уходите.
— Но я могу надеяться? Я буду надеяться. Я знаю, вы великодушная.
— Все, до свиданья.
А как только дама ушла, я обернулась к попику.
— Ну?
— Что такое? Все естественно. А вы чего бы хотели?
— Сейчас я бы хотела провалиться сквозь землю. Вот он.