Херцбрудер

Комарова Ольга

— Кто?

— Мальчик.

— Здравствуйте. Извините, здесь только что была моя мама...

— Ты что, знаешь, зачем она приходила?

— Знаю... Вы...

— Мальчик, ты псих?

— Может быть, вы все-таки...

— Я здесь вообще ни при чем. Пойдемте пить чай, пока ребенок будет смотреть выставку.

— А что вы улыбаетесь? — спросил попик.

— А я представила себе, как сальный человечек гоняется за хлебным человечком. Если догонит, получится бутерброд, который вам достанется. Вы его съедите и станете умным и сильным, да.

— Вы,

стойте!

— Это ты мне?

— Я сказал, стойте.

— А что тебе надо?

— Ну хотя бы надо спросить.

— Спрашивай быстро.

— Вот вы тут такая гордая, на меня даже не глядите, а на картинах спокойно себя голой рисуете, да еще с такой рожей. С такой вот. Вот только не надо прятаться за своего кавалера, он вас под руку не толкал...

— Мне, извини, неприятно разговаривать с развязным подростком.

— Я развязный? Я честный. Мне эта ваша живопись... Мы когда маленькие были — у вас тогда мастерская была в подвале — мы с ребятами через окно туда влезали и, знаете, чем занимались?

— Онанизмом, да?

Я сделала каменное лицо и, не краснея, смотрела на него, ожидая, что он опустит глаза. Невольно моя рука схватилась за полу поповского пиджака. Попик рванул пиджак, и моя рука сжалась в кулачок.

— Ага, онанизмом. Так что не стройте из себя, вы, можно сказать, наша дворовая... Ах, моя радость, вы стесняетесь. А юбки не стесняетесь носить с разрезом до этого места? Ножки ваши ничего, красивые...

Я никогда не чувствовала себя более отвратительно. Если бы поблизости был какой-нибудь более-менее острый предмет, я бы, наверное, проткнула себе горло или вспорола живот.

— Гнусненько вам? Ну что вы, я не хотел вас так обидеть, просто вы уж не зарывайтесь. Ладно, я пошел.

Я дошла с ним до выхода и еще долго смотрела ему вслед, словно желая убедиться, что он действительно уходит. Потом я вернулась.

Попик разглядывал картину (ту, с телефоном).

— Что ж, он не так уж не прав. Знайте свое место.

— Какое еще место?

— Вас кто просил ввязываться в эту игру? Вас заставили? Посмотрите сами на свои полотна.

— А мы с вами ужасно похожи. А, ничего. Разве это не вписывается очень удачно в концепцию сотворения мира, как вы ее понимаете?

— Вполне. Что сейчас должно быть по логике развития сюжета?

В зале не было посетителей. Смотрительница дремала в мягоньком кресле.

Он схватил меня за плечи и впился зубами в мои губы.

— Это вам от меня братский поцелуй.

— Пустите! Я буду кричать.

— Тихо! Только пикни! Мне терять совсем нечего.

У него глаза сделались, как у ненормального.

— Если Господь Бог гонит меня из церкви таким мерзким способом, значит, он хочет от меня чего-то другого. Тихо! Убью.

Мне стало страшно. Я опустилась перед ним на колени и сказала:

— Заклинаю вас именем Иисуса Христа — уходите.

— А что вы меня гоните? Недотрога. Встаньте.

Я встала. В ту же секунду он нагнулся, схватил край моей юбки и сильно потянул его вниз. Пуговица на поясе раскололась пополам, молния расстегнулась,

юбка упала на пол, да и я еле удержалась на ногах. Я хотела отскочить, но опять чуть не свалилась, потому что ноги мои были, как в петле. Потеряв равновесие, я вскрикнула. В этот момент проснулась смотрительница, и одновременно на пороге появился немец. Попик отпустил юбку, я высвободилась и, не зная, куда деваться, спряталась за его спиной. Он ногой отбросил юбку подальше.

— Вот так и стойте, — сказал он мне.

Немец удивленно смотрел на скомканную юбку.

— Где она? — обратился он к попику.

— Ушла, — спокойно ответил тот.

Я прижалась к нему, надеясь, что немец меня не заметит.

— Здесь не хватает только того мальчика.

— Я здесь, я опять пришел.

— Ты пришел, мальчик? Вот и славно, все в сборе. Полюбуйтесь-ка на нее.

И он толкнул меня на середину зала. Я, как во сне, сделала несколько шагов и тут увидела совсем близко полуоткрытую дверь в туалет. Я бросилась туда, но не успела запереться, попик вбежал туда за мной и щелкнул задвижкой.

— Вот мы и дома.

— Не подходите ко мне!

— И не подойду.

— И не подходите!

— И не подойду. Все, что собирался, я уже сделал.

— Сейчас сюда придет милиция, и вас посадят.

— Возможно. А вот вы сегодня же покончите с собой, потому что не сможете перенести такого позора, так?

— Сволочь! Так.

Вдруг он заговорил совершенно другим тоном.

— Вы должны простить меня, я ведь только сыграл свою роль. Я знаю, у вас теперь нет выхода, вам придется умереть, и это величайший грех, причем ваш, а не мой. Знаете, в чем главное преступление Иуды? В том, что он повесился. Но у вас все равно нет другого выхода. Эй вы, там, не ломайте дверь, дайте нам объясниться!

Он посмотрел на меня грустными-прегрустными глазами.

— Я только не могу допустить, чтобы вы умерли некрещеной.

Я, кажется, тоже совсем успокоилась и внимательно, даже напряженно слушала.

— Вы должны креститься прямо сейчас.

— Здесь?

— Здесь.

— Вы издеваетесь.

— Нет. Я не священник, но в крайней ситуации таинство крещения может быть совершено и мирянином. Сейчас как раз крайняя ситуация. Благо, здесь есть вода.

Мы оба посмотрели на умывальник, но вместо крана к смесителю была привернута огромная гайка, открутить которую руками вряд ли было возможно.

— Вам не повезло. Что ж, вода есть еще и в сливном бачке.

— В унитазе?

— Я сказал, в бачке. Совершенно чистая водопроводная вода, как в умывальнике.

— А... А почему вы не предлагаете мне креститься в унитазе? Он так напоминает по форме церковную купель...

= Ха-х... Не надо. Я говорю серьезно и желаю вам добра. Вы ненавидите меня, и это понятно. Я подлец, и здесь не место для такого дела, но, поверьте, ангелы совершат таинство за меня. Я сволочь, но не настолько, чтобы позволить вам умереть, не приняв благодати. Бог милостив, но этого греха он мне не простит. Ну, что вы решили? Будете креститься?