Химеры

Воскресенская Анастасия

Ньет лениво глянул на спутницу сквозь полуприкрытые веки и увидел, как она жадно смотрит на стремительных легких птиц.

– Ну что уставился, – тоскливо спросила она. – Ты хочешь жить с людьми, а я хочу летать. Что в этом плохого?

– Ничего, кроме того, что ни первое, ни второе невозможно.

Десире сунула ладошки в снятые белые туфельки и задумчиво переступала ими по ньетовым ребрам. На босой ступне белел пластырь – натерла ногу на репетиции.

Он осторожно накрыл ее руки своими и замер.

– Тощая макрелина.

Плохо тебя хозяин кормит, гоняет наверное в хвост и гриву. Или что там у тебя... В хвост и плавники.

– На себя посмотри.

Белые, как одуванчиковый пух, прядки, падали ему на лицо и щекотали нос. Ньет подумал и чихнул. Светлые луны радужек плыли совсем близко, только руку протяни.

– Того нельзя, этого не можно, – капризно сказала девушка. – Не должно быть препятствий! Нет их, люди просто выдумывают, а потом всю жизнь бьются в четырех стенах.

– Разве вам плохо живется? В четырех стенах.

– А разве хорошо? Мать вон жрица искусства, известный режиссер, фу ты ну ты, а когда господин Илен изволили дать ей понять, что бракосочетаться не желают и бежали в белый свет, она к альханской гадалке таскалась, чтобы та его обратно приворожила. Кольцо бабкино отнесла и еще бусы.

– Господина Илена мне кажется надо бульдозером привораживать, – честно сказал Ньет, – И то, скорее всего не получится. Он только свои картинки любит.

– Ага, а мать по ночам в подушку плачет. Ты видел когда нибудь, чтобы фоларицы ваши плакали?

Ньет вспомнил фоларийских дев – злых, зубастых и с такими страшными шипами вместо спинных плавников, что приблизиться к ним должным образом можно было, только отрастив изрядную броню на груди и животе.

– В воде сложно плакать, – дипломатично заметил он. – Плохо заметно слезы.

– Не хочу, не хочу жить как люди, это как колесо крутится, поколение за поколением, одно и тоже, беконечно одно и то же...

– Могло бы быть хуже. Сейчас ты можешь сравнивать. А представь себе мир, в котором нет ни альфаров, ни фолари, ни полуночных. Только вы, люди, и ничего волшебного.

Десире помолчала.

– Да ну, ты какой-то бред несешь, – сказала она уверенно. – Так не бывает. Так и жить-то нельзя.

– Может и можно, чего не бывает.

– Лучше сразу умереть.

– Успеешь еще. Вы, люди, никогда по настоящему не станете свободны, у вас мозги не так устроены. Это альфары вас научили давным давно, что разум надо ограждать стеной, иначе потеряешь его.

– А вы?

– А мы неразумные, – ухмыльнулся Ньет. – Просто я стараюсь поддерживать приятный облик, чтобы тебе понравиться. Вот например один альфар считает меня противной жабой, и в чем-то он прав. Я могу быть жабой. А могу не быть. Мне все равно. Я выгляжу, как человек, только потому,что живу у человека, хотя он до сих пор не всегда помнит, как меня зовут.

– Зачем ты мне все это говоришь? – Десире убрала

ладошки с его груди и села, обхватив колени. Причудливый ее наряд трепало теплым ветром, чаячьим крылом вспыхнули волосы.

– Чтобы ты не переживала, что человечка. Вы может не такие свободные, зато знаешь, что бывает с фолари, который слишком часто меняет обличья и отплывает далеко от берега и людей?

– Нет.

– Он становится морской водой. Просто запутывается и не может превратиться обратно. Надо чтобы рядом был кто-то. Уже долгое время мы существуем только в ваших глазах, Десире.

Он рывком сел и с беспокойством заглянул в светлые луны, густо обведенные черным.

Десире улыбалась.

– Как хорошо, – сказала она. – Значит ты будешь таким, каким я захочу.

8.

Рамиро посмотрел на собравшихся за столом.

Женщины безмятежно улыбались, хозяин дома сдвинул брови, молодой Макабрин кинул быстрый взгляд в окно, словно думая увидеть там машину с гербами корпорации "Плазма-Вран". Сэн Вильфрем задумчиво крутил в пальцах карандаш.

Юный Стрев вцепился в скатерть, так что костяшки пальцев побелели и лицо сделалось совсем уж восковым. Похоже, парень всерьез испуган – так выглядят дети, зная что сейчас войдет бука.

Рамиро ощутил беспокойство.

Шестое чувство, которое в свое время так хорошо помогало на передовой, безмолвно вопияло.

– Я прошу прощения, – сказал Агилар и поднялся. – Покину вас на несколько минут, выясню, что случилось.

Повернулся к двери, намереваясь выйти. Не успел.

Дролери – четверо, в темных комбинезонах – появились без разрешения, неслышно, как тени.

– Приветствуем, – отрывисто произнес один из них, светловолосый, с алой нашивкой на плече, неуловимо напоминающий Дня. Только волосы у него не лились по плечам ясным золотом, а сияли холодной платиной и были собраны в хвост. – Я – Сель.

– Сель, что за вторжение? – недоуменно спросил Ротгер. – Объяснитесь.

Он еще не понял.

Рамиро сжал в пальцах бесполезную вилку.

Дролери при исполнении называет свое имя. Плохо.

– Мой господин настоятельно приглашает вашего сына для дознания, – сообщил Сель. Руки его были пусты. – Просим содействовать.

Очень плохо.

На лице юного Агилара отразился не страх, что там – панический ужас. Надменное и недовольное лицо его исказилось и стало совсем обычным, лицом нашкодившего подростка.

– Папа...

– Господа, вы обезумели? – рявкнул Агилар старший. Звякнул хрусталь. Ахнула Игерна, прижав ладони к щекам. – Немедленно вон из моего дома!

Краем глаза Рамиро заметил, что Макабрин и Агилар обменялись быстрыми взглядами. Вот оно что, Ротгер уже принял решение и просто тянет время.