Химеры
Шрифт:
Он принялся перебирать в памяти пережитое в этот вечер - каждое слово их разговора запечатлелись в памяти с такой ясностью, точно слова эти были вырублены в скале, а он стоял перед ней и снова и снова вчитывался в письмена...
* * *
– Прошу, Александр, прошу, располагайтесь, будьте как дома.
– Старик широким жестом обвел невеликое пространство мастерской.
– Осмотритесь тут хорошенько, не стесняйтесь и не торопитесь - спешить нам некуда, а вы, чтобы дело у нас пошло, должны здесь хорошенько освоиться.
Они оказались в комнате, все стены которой были увешаны рисунками, акварелями, портретами - старинными
На широком столе, заляпанном краской, лежали груды рисунков, кипы набросков и папок с тесемками, которые буквально лопались под напором того, что в них помещалось. Подрамники с натянутым чистым холстом, законченные работы, повернутые лицевой стороной к стене, незаконченные этюды, груды тюбиков с краской, бутылочки с растворителем, какие-то тряпки, стаканы с бессчетным числом кистей и карандашей, огарки свечей в подсвечниках - всего и не перечислишь! От всего этого глаза разбегались, а характерный густой запах масляных красок и растворителя слегка кружил голову.
Здесь тоже были книги - по преимуществу альбомы с именами едва ли не всех всемирно известных художников на корешках. Полки с книгами, как и дверь в мастерскую, были занавешены полотнами тонкой узорчатой ткани, но хозяин, войдя, их раздернул, чтобы гость мог все осмотреть.
– Ну что ж, молодой человек, с чего мы начнем? Вернее вот так: с чего бы вы сами хотели? Быть может, зададите мне какой-то вопрос, их у вас, я надеюсь, превеликое множество... Спрашивайте, не стесняйтесь!
– Да я...
– Саня замялся - этот странный старик и пугал его и притягивал одновременно. Первый дикий испуг прошел, он понял, что ни бить, ни учить жизни его, по крайней мере сегодня, не будут...
– Я даже не знаю...
– Да, я понимаю, вам трудно. Незнакомая обстановка, ваш покорный слуга, который кого хочешь с ума сведет своими ужимками - это испытание, скажу я вам... Хорошо! Тогда, если не возражаете, спрашивать буду я.
– Да, конечно.
Сашка старался не встречаться со стариком взглядом, он терялся в догадках - узнал его тот или нет.
– Тогда вот что. Скажите, какое из этих имен вам всего предпочтительнее?
– и он указал на полки с альбомами.
– А если с ходу трудно, попытайтесь определить направление в живописи, которое греет вам сердце: романтизм, натурализм, символизм, импрессионизм, кубизм и прочая, прочая... Ну, решайтесь!
Это предложение и вовсе выбило Сашку из колеи. Он никогда особенно живописью не интересовался, его познания ограничивались тем, что об этом рассказывал их школьный учитель ИЗО. Просто ему нравилось рисовать - и все...
– Что ж... не страшно. Значит мы этому уделим особое время и особое внимание. Послушайте, Саша, вас, что, пугают мои очки?
– этот вопрос прозвучал так неожиданно, что Сашка вздрогнул.
– Н-нет, что вы... Просто я... немного волнуюсь.
– Ну, это я заметил. Но спешу вас уверить, что поводов для волнений у вас нет никаких. Ровным счетом никаких! А очки... Что ж, они мне и впрямь не нужны - без них даже лучше. Вот, скажем, вы стоите у стола и рассматриваете мой рисунок - тот, что сверху. А я вместо вас вижу лишь довольно расплывчатое серое пятно.
Сашка вскинул на Бориса Ефимовича изумленные глаза... и опять отвел взгляд. Значит старик не узнал его - просто не мог узнать! Уф, пронесло! И все-таки он был не в своей тарелке, сам не знал, как толком это чувство назвать - стыдом ли, угрызениями совести... Ничего подобного он, по правде, до сих пор не испытывал. Даже когда мать забрали в больницу, по существу, по его вине.
– Не пугайтесь, живопись, рисунок, линии и цвета я различаю как прежде, просто несколько по-другому. Тоньше, если хотите. На малейшее изменение света и цвета откликается все мое существо. Я это чувствую сердцем и вижу - да! Вижу, только по-своему. И вполне смогу направлять вашу руку. Хотя, мне думается, важнее направить душу.
Саня вздрогнул и обернулся. Старик, ссутулясь, уперев руки в боки и склонив набок голову, точно птица, собравшаяся склевать жучка, глядел на него. Его зубы, как и в тот злосчастный дождливый вечер, скалились в странной злорадной ухмылке. Он, что, смеется над ним? Или знает - знает все про него в мельчайших подробностях?! Как будто слышал его, Сашкины, слова, что за мечту свою тот душу готов отдать... И куда этот огрызок прошлого собирается направлять его душу: направо, налево? Вверх или вниз?.. Ох, поскорее бы смотаться отсюда!
– Ну-с, так, подойдем к делу с другого конца, - гаркнул Борис Ефимович с таким довольным видом, точно парень, который маялся возле письменного стола, принес ему золотые червонцы.
– Скажите мне, юноша, знакомы ли вам какие-либо поэтические творения? Быть может, есть любимый поэт, от чьих ямбов у вас тает сердце? Откройтесь мне, не стесняйтесь! В наш прагматический век не всякий, увы, ценит поэзию, но вы... нет, я чувствую вы будете не из таковских! Молчите? Что ж с вами делать?! Ну хорошо, кого из поэтов прочли вы недавно, быть может, на днях? По ходу нашей работы я стану делиться с вами своими пристрастиями, однако, и вы хоть чуть-чуть приоткройтесь... Простите мне этот допрос, но без взаимной симпатии и доверительности мне трудно будет вас чему-либо научить.
И что в самом деле стою тут, немой как рыба?
– подумал Сашка, сердясь на себя, и, не раздумывая, бахнул: "Бодлера читал!"
– Ого!
– восхитился Борис Ефимович и принялся в волнении вышагивать по комнате.
– Батенька, да вы эстет! Экий, понимаете ли, выбор! Чтобы не из школьной программы, а этак вот - нате вам!
– не кого-нибудь, а Бодлера! А что ж в особенности приглянулось вам, я полагаю, из "Цветов зла": быть может, "Гимн красоте" или "Душа вина", а может быть "Семь стариков"? Хотя нет - это уж я хватил - для того вы, мой друг, слишком молоды.