Химеры

Ткач Елена

Наконец, отпущенное Сане время истекло, и он заявил, что пора домой у него, мол, ещё дела есть. И они направились к дому.

– Ну, ты растешь!
– Димон одобрительно хлопнул Сашку по спине, отчего тот едва носом в землю не ткнулся.
– Я тебя зауважал! В общем, так. Если надумаешь в секцию к нам - подваливай. Адрес я тебе дал, а хочешь двинемся вместе. Так даже лучше - я тебя со всеми нашими познакомлю.

И ещё раз со всей дурной силы бахнув соседа по спине, Димон рывком распахнул дверь подъезда и скрылся в квартире. А Саня, тяжко вздыхая, потопал к себе на пятый этаж.

Тетя Оля его отчитала - опоздал на целых пятнадцать минут! По быстрому перекусили

и двинулись. Стоя в вагоне метро, Санька думал о том, что вот едет он невесть куда и невесть за чем не по своей воле. А что он делал бы, если б не теткины планы? Поехал в театр? Так концерт был всего один... Адреса Маргариты Березиной он не знает, да и кто ему даст! Значит надо ехать в училище, а уж там действовать по обстоятельствам...

"Действовать!
– усмехнулся он про себя.
– Надо же, как разговорился! Да, старик, ты и вправду вырос, прав Димон! Только слишком не заносись, а то в канаву снесет на крутом повороте..."

Они вышли на "Соколе", сели на 24 троллейбус и сошли на остановке "Улица Алабяна". Справа тянулся совершенно непривычный для Москвы ряд деревянных домиков, похожих на загородные дачи. Это был целый квартал, отгородившийся от суматошного шумного города деревянными крашеными заборами, который летом, наверное, утопал в зелени - каждый дом окружали деревья, сады...

– Это, знаешь, настоящий оазис в центре Москвы, - пояснила тетя Оля. Сокол-то, считай, уже центр... Тут жили художники, теперь их уже мало осталось, и дома перешли к родственникам по наследству. Но это место все равно называют поселком художников. Его местные власти снести хотели, чтоб понастроить здесь эти многоэтажные душегубки, но, видишь, все-таки отстояли! Как тут, наверное, жить хорошо: тихо, мирно - благодать! Прогуляешься, и на душе легче становится. Ну вот, мы почти пришли, запомни, тебе нужна улица Левитана. А вон и дом. Знаешь, Борис Ефимович удивительный человек! Это мой давний знакомый. Еще в институтские годы мы с ним... ходили на выставки.

И тетя Оля задумалась. Она явно чуть было не проговорилась: небось, хотела сказать совсем не про выставки - романчик они крутили, как пить дать! Сашка поглядел на свою тетку: поседевшая, сухая как щепка - полная противоположность маме - она замедлила шаг, ворошила носком сапожка опавшие листья, а на губах её, чуть заметная, сквозила улыбка.

"Молодость вспоминает..." - подумал Сашка и как-то по-новому взглянул на свою тетку. Надо же, и у нее, оказывается, было в жизни что-то еще, кроме бесконечных смет и балансовых отчетов, и она влюблялась, бегала на свидания... А теперь вот сидит одна в своей тьмутаракани, вечерами книжки читает и вяжет. Странная все-таки жизнь... Никогда ни о ком ничего до конца не узнаешь! А тетя Оля... плохо, конечно, что одна живет. Хоть бы кошку ей завести. Или собаку... Его маме в этом смысле больше повезло - у неё есть он, Сашка.

"Ага, а много ей от этого радости?!
– вдруг как будто иглой прошила его внезапная мысль. Никогда прежде он ничего такого не думал.
– Что, самоедством занимаешься?!
– вопросил он себя и сам же ответил.
– Не-е-е, меня так запросто не проймешь! Никого к себе не подпущу, даже Плюху! Будь она несчастная-разнесчастная... Нечего было про папаню байки рассказывать Демон, мол... тьфу!"

Они углубились по тихой улочке прочь от шоссе, и по мере того как от него отдалялись, город как будто бы растворялся в ноябрьской сырости, отступал, превращаясь в мираж, а запах прелой листвы, тишина и покой обнимали душу, как её обнимает знакомый домашний уют. Двухэтажный, выкрашенный

темно-зеленой краской старый дом в три окна притаился за почернелыми голыми ветками вишневых деревьев. Можно было представить, как стоит он весной в белом мареве цветущего сада, и как птицы поют в ветвях, как расцветают нарциссы, тюльпаны и все, что хочет цвести! Тетя Оля нащупала щеколду на внутренней стороне калитки, та распахнулась, потом захлопнулась за спиной, и... пропала, пропала Москва! Они были в мире ином.

Взошли на крыльцо, постучали, дверь открылась... на пороге стоял тот самый старик! Парень от удивленья и ужаса отшатнулся, оступился и кубарем полетел со ступенек вниз.

– Это я виноват, надо было загодя предупредить, чтоб шли осторожно тут у меня ступенька гнилая! Не ушибся? Ну, не беда, проходите-ка, проходите скорее в дом.

Да, то был он - тот, что вынырнул из дождя Сашке навстречу! Только теперь на нем была домашняя стеганая куртка, войлочные тапочки и очки другие - не с круглыми, а с овальными стеклами, только стекла эти отчего-то совсем темные.

– Здравствуй, Оленька!
– хозяин низко склонился, целуя у тетки руку. Сейчас будем чай пить, у меня хорошо, тепло - печка натоплена. Предлагали перейти на центральное отопление - у нас в поселке многие перешли, но я, знаешь ли, старомоден, мне печка как-то милей...

Тетка двинулась вслед за хозяином через переднюю и направо - в комнату, а Саня остался стоять, где стоял - на верхней ступени лестницы, куда он с грехом пополам взобрался, отряхнувшись после внезапного сальто-мортале. Он стоял там и трясся - вот сейчас все откроется и его заклеймят позором, а мама узнает, каков мерзавец её сыночка... Надо же, чтоб такое совпадение - нарочно не придумаешь!

"Нет это все не так просто, - мелькнула в нем внезапная мысль, - это не совпадение. Это звено из той цепочки кошмаров, которой меня стараются придушить, а может и вовсе сжить со свету..."

– Сашка!
– крикнула тетка, заглядывая в переднюю.
– Что ты жмешься там? Борис Ефимович тебя не съест! Давай-ка, топай сюда поскорее, а то мне сейчас уж бежать пора!

Вот так так! Выходит, тетка привела его на растерзание, а теперь бросит?! Ничего хуже и быть не могло. Он на миг представил себе, как будет стоять перед разъяренным стариком, который, конечно, его узнает... Хорошо, если не прибьет! Он хватил себя кулаками по обеим коленкам, чтоб ноги слушались, и, закусив губу, двинулся вперед.

Свернув направо, Саня очутился в небольшой жарко натопленной комнате. В правом углу её стояла изразцовая печка-голландка. На противоположной стене танцевали тени огня, падавшие из приоткрытой заслонки. Эти тени норовили достать и лизнуть слегка колыхавшуюся занавеску из непрозрачной узорчатой ткани, но не дотягивались, сердились и пускались в пляс с ещё большим азартом.

– Сейчас ещё дровишек подброшу!
– изрек хозяин, становясь на колени у печки.
– Нам, старикам, жар костей не ломит - чем теплее, тем лучше. Оленька, будь за хозяйку, разливай чай. Все на столике.

Посреди комнаты стоял низкий столик, сервированный к чаю, по бокам от него - два массивных кресла, задрапированных кусками мягкой, похожей на бархат материи. При входе в углу была этажерка со множеством каких-то фигурок, вазочек, морских раковин, бутылочек и вообще всякой всячины, на стене - две полочки с книгами. И больше ничего, если не считать двух пейзажей в покоробленных рамочках.

– Молодой человек, там, за дверью в передней стоит табурет. Несите его сюда и садитесь!
– крикнул хозяин дома, и Сашка послушно поплелся исполнять приказание.