Хищник
Шрифт:
– О-о! Вот вы где?
– сказала обрадованная Генриетта Сергеевна. И обратилась уже к Аркадию.
– Мы тебя искали, но ты так незаметно ушел... Вот и Костя хочет тебе сказать... Правда, Костя? Как это ужасно: убийство, мертвые!.. Вы куда-то шли? Сергей Владимирович!
– повернулась она ко мне. Надеюсь, мы вам не помешали?
– Отнюдь, Генриетта Сергеевна, наоборот. Мы вот проветриться решили. Мы на веранду...
– Мы с вами, можно?
– за всю свою небольшую семью спрасила Генриетта Сергеевна.
Конечно, можно. Я чувствовал, что кого-кого, но Генриетту Сергеевну сбить с пути, на который заставила
В коридоре я открыл одну из дверей, и мы все вышли на небольшую, открытую, но утопленную внутрь дома веранду, сходящую тремя деревянными ступенями прямо на траву хорошо подстриженного газона. Дабы сохранить иллюзию уединения, с боков веранды тоже имелась полуискусственная граница; посаженные людьми, но вольно разросшиеся кусты ровными рядами уходили прямо к озеру метрах в ста пятидесяти, образуя зеленую границу аллеи.
Солнце, уже вечернее, низкое, мягко ударило, облизнув нас тяжелым, горячим, влажным языком, когда мы подошли к ступеням.
– Как здесь хорошо!
– сказала Генриетта Сергеевна.
– И как печально, что эту красоту больше никогда-никогда не увидит Николай.
Все мы помолчали вслед за ней. И она же первая нарушила молчание. Видно, жгло её ощущение неуверенности в исходе будущих событий. Вернее, близких ей частностей. У неё прямо-таки, вырвалось:
– Ты правда отдашь этот дом Елене Михайловне? На твоем месте, Аркадий, я бы сто раз подумала.
– Мама!
– с трудом сдерживая раздражение, тут же вмешался Константин.
– Что, Костя!
– немедленно повернулась к нему Генриетта Сергеевна.
– Я просто сказала то, что думаю, и если у тебя свое отношение к этому вопросу и к Елене Михайловне, это твое личное дело.
– Мама!
– уже с нескрываемой угрозой повторил Константин.
– Это не наше дело!
– Красивая женщина, красивое оформление... Елене Михайловне этот домик очень бы подошел, - задумчиво сказал я, подставляя лицо к солнцу.
– Но она же интриганка!
– не сдержалась Генриетта Михайловна, красные пятна на щеках которой выдавали её крайнее волнение.
И - что значит родная кровь!
– те же красные пятна выступили на ланитах сына.
– Мама!
– ещё раз с угрозой повторил Константин.
– Будет вам!
– лениво проговорил Сергей Николаевич, обращаясь к жене и сыну.
– Гера! Аркадий может непрвильно все понять.
– Он лучше всех вас разберется!
– в сердцах сказала Генриетта Сергеевна.
– Хоть он мне и племянник, но он, конечно, мне как второй сын. Да, Костя, второй сын. И я не позволю!..
– А день сегодня, действительно, хороший!.. Сейчас бы на реку... мечтательно проговорил я, все ещё с поднятым к солнцу лицом.
– В хороший день похоронили достойного человека.
Я опустил голову и посмотрел на Генриетту Сергеевну, Сергея Николаевича, Константина - сплоченная, хоть и разномастная семья - и добавил примирительно:
– Какая же она интригантка, если она отказывается от претензий на наследство! Как вдове ей многое может перепасть. Если по закону.
– Ах, Сергей Владимирович, Сергей Владимирович! Ничего вы, мужчины, не понимаете. Это же ловкий ход, расчитанный на чистую, неопытную
– Вы вот Аркадия спросите, спросите сейчас, что вот он думает на счет дома: отдавать, или нет? Я уверена, что он скажет, что дом не нужен и прочие юные глупости. Аркадий! Ну что, я не права?
– Нет, почему же?
– смущенно сказал Аркадий.
– Но у неё же больше ничего нет. И она привыкла. Да и отец дом для неё строил.
– Ну вот видите!
– всплеснула руками Генриетта Сергеевна.
– Что я говорила!
Она отвернулась. Она слепо смотрела перед собой. Красно-коричневый мотылек сел ей на плечо, повернулся, укорачивая тень от крыльев, взмахнул ими раз, другой - и застыл, как волшебная брошь, ожидавшая сигнала, чтобы развернуться, сверкнуть во всей красе.
– И не для неё Николай Олегович строил дом. Я брата хорошо знала, я все видела. Она была вначале совсем другая, потом бы он ни за что не стал заводить строительство. Недаром он ей ничего не оставил в завещании.
– Он и нам никому ничего не оставил, - зло вырвалось у Константина. Его римский профиль продолжал рдеть румянцем волнения.
– Это совсем другое дело, - сразу же не согласилась Генриетта Сергеевна.
– Мы и так с голоду не пропадаем. Он знал, что все, чем мы управляем, перейдет к нам.
– Мама!
– резко оборвал его сын.
– Ты что, забыла, что все теперь принадлежит Аркадию.
– Ах! Боже мой! Аркадий другое дело! Аркадий наш близкий родственник, он все поймет.
Я внимательно разглядывал их всех. Меня они не замечали. Кто я был для них? Так, один из помошников Князя, почти слуга с уголовно-милицейским прошлым. Я покачал головой, вытащил сигарету, предложил Аркадию (тот взял) и насмешливо сказал:
– А день сегодня прекрасный!
В этот момент все и произошло.
Облако забрало солнце, праздничная зелень лужаечной травы и листьев живой изгороди внезапно потускнела, словно бы природа готовила фон для последующих событий; из кустов, по обеим сторонам веранды, будто ловкие черти, возникли четыре человека в черных масках с прорезями для глаз и камуфляжной форме - по два с каждой стороны - и, наведя на нас черные дула глушителей, вмиг оказались рядом.
Лишь я сумел мгновенно подобраться, но на меня сразу уставились два из четырех глушителей, причем хозяин одного из них медленно стал обтекать меня сбоку. Все остальные застыли в тех позах, которые остановило оружие: Генритта Степановна с брошкой-бабочкой на плече всплеснула руками, муж её меланхолически и успокаивающе тянулся к её рукам, отметив всплеск досады и злости, а на пришедших уставился с намерением выгнать отсюда - окрик не состоялся, а Аркадий, с усталой обреченностью просто ждал окончания того неизбежного, что сейчас-то обязательно должно произойти.
Произошло другое.
Охрана как всегда, когда она была нужна, отсутствовала. А собак, - я его знал точно - в виду прибытия гостей неосмотрительно заперли в псарне. Тот, что забрался к нам за спину, продолжал осмотрительно держать меня на мушке (Аркадий повернул ко мне голову посмотреть - дуло пистолета дернулось к нему, но тут же вернулось к более опасному объекту), а из троих перед нами один, самый маленький и широкий, тихим, грубым голосом произнес вдруг, ткнув пистолетом в Константина: