Храм

Спендер Стивен

— Ничего не выйдет! — вскричал Пол, шарахнувшись от него. — Бесполезно! Ничего не выйдет!

Пол уже ненавидел Эрнста.

— Ну, конечно, если не хочешь, можешь не продолжать. Пока хватит. Может, в другой раз. Думаю, ты немного устал. Жаль, что я вообще заставил тебя сюда подняться.

— И вовсе я не устал. Но я попросту не умею делать подобные вещи. У меня в голове они ассоциируются с учебными заведениями и дисциплиной. По какой-то причине я всегда противился улучшению своих физических данных. В школе я терпеть не мог тренировки.

Пол опасался, как бы Эрнст не заметил, что вызывает у него физическое отвращение. Он попытался завуалировать свои чувства словами.

Эрнст сказал:

— Тогда

давай спустимся ко мне в комнату.

Когда они вновь оказались в его просторной, уютной комнате с ее подъемными жалюзи, опущенными для защиты мебели, книг и бумаг от лета, Эрнст сказал:

— Присядь на диван. Ты ведь немного устал, не правда ли?

— Я ничуть не устал.

— Думаю, ты усталее — или правильнее будет сказать «больше устал»? — чем себе представляешь. У тебя усталый вид. С моей стороны было неосмотрительно не заметить этого раньше. Я себя за это виню.

Он сел на диван рядом с Полом. Казалось, он наблюдает за Полом с большой высоты.

— Что ты читаешь? — спросил Пол, показав на книгу, лежавшую на Эрнстовом столе.

— Одно эссе Валери. Я ведь еще не показывал тебе свои книги, не правда ли? У меня есть несколько довольно редких книг по искусству, на которые ты, возможно, захочешь взглянуть.

Минут пятнадцать они доставали книги с полок. Эрнстовы книги Пол счел интересными, но все удовольствие пошло насмарку, поскольку он постоянно сознавал, что Эрнст заглядывает ему через плечо, отпуская критические замечания, желая узнать, та ему книга больше понравится или эта, надеясь, что он не испачкает пальцами страницы.

У Эрнста был неплохой вкус, и Пол обнаружил, что с ним приятно поговорить о книгах. Когда Эрнст завел речь о поэзии Рильке, он даже забылся в попытке ясно выразить свои мысли по-английски. По-английски он говорил с наслаждением, присущим истинным мастерам слова.

Взяв с полки томик эссе Вальтера Мёринга, Эрнст сказал:

— Дело в том, что человек, который это написал, приходится мне совершенно особенным другом. Это действительно очень интересный человек, талантливый критик как книг, так и жизни. Думаю, он, может быть, даже великий сатирик, хотя я, разумеется, осведомлен и о его недостатках.

Внезапный ехидный смешок — после чего он продолжил, показав Полу дарственную надпись на форзаце книги, начинавшуюся словами «Lieber Ernst».

— Любопытно узнать, интересуешься ли ты почерком. Если интересуешься, тебе, возможно, захочется разобраться в том, что Мёринг здесь написал. Видишь ли, в словах, написанных мелким почерком, есть некая одухотворенность. Думаю, по почерку можно очень многое узнать о характере пишущего. Я всегда очень внимательно смотрю на почерк тех писем, которые получаю.

Взяв с полки другой томик с дарственной надписью, он сказал:

— Сразу же можно установить, что это написал человек (на сей раз это Андре Жид) одновременно и энергичный, и глубоко впечатлительный. Строчки довольно длинной надписи постепенно поднимаются к верхней части листа, сами слова наклоняются вперед, как бегуны, а когда автор доходит до конца строки, ему не терпится перейти на другую строку, и последние ее слова сами собой дерзко поворачивают вниз. Вся страница производит некое единое эстетическое впечатление, что, по-моему, свидетельствует об определенной доле, хотя и всего лишь о доле, гениальности. И все же, — он улыбнулся, — есть в этом почерке не только сила, но и слабость. Есть во всей этой торопливости нечто почти женоподобное, почти девичье — или по-английски правильнее будет сказать «девчоночье»? Правда, употребив слово «женоподобное», я, возможно, несколько погорячился. По-немецки это будет «weiblich» [12] , что звучит не так грубо.

12

Женственное (нем.).

Пока

он все это говорил, у Пола возникло такое впечатление, будто Эрнст летает по комнате.

Эрнст подошел к другой полке и принялся вынимать огромный том. Затем он сказал: «Нет», — и начал было запихивать его на место. Остановившись, он похлопал себя по колену, мысленно решая некую проблему. Потом он вопросительно взглянул на Пола и, склонив голову набок, застенчиво улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он, — возможно, тебе понравится. Посмотрим. Да, думаю, что понравится. В конце концов, ты же поэт. Несомненно…

Он взял книгу и положил ее на столик возле дивана, на котором сидел Пол.

— Это и в самом деле весьма любопытная книга. Хотелось бы мне знать, заинтересует ли она тебя. Во многих отношениях великое произведение, представляющее антропологический и научный интерес. Да, в своем роде это шедевр.

Это была иллюстрированная история порнографического искусства: первобытные гончарные изделия в форме половых органов; греческие вазы с изображениями сатиров, кентавров, совокупляющихся мужчин и женщин; женщина, которую ебет осел; непристойные изваяния на средневековых соборах и в монастырях; горгульи; девицы Буше, задравшие ножки перед щеголеватыми версальскими придворными, спускающими свои атласные панталоны.

Пол с удовольствием потратил бы недельку на изучение этой энциклопедии, но только без Эрнста, заглядывающего ему через плечо.

— Странно, что тебя интересует подобная ерунда, — произнес он голосом, показавшимся ему сдавленным.

— Тебе не нравится? Жаль. А я полагал, что ты человек терпимый, интересующийся каждым аспектом людской жизни на протяжении всей истории. Nil humanum mihi alienum est [13] . — Эти слова Эрнст произнес безапелляционным тоном школьного учителя. Потом, уже мягче, добавил: — Разумеется, я понимаю, в чем состоят твои возражения, но отвергать великий шедевр гуманитарно-научной литературы просто как «отвратительный» — это с твоей стороны поступок в высшей степени незрелый. Но зато, Пол, — строго продолжал он, — ты очень молод, даже для своих двадцати лет, во многих отношениях. До чего же восхитительно, что в некоторых аспектах ты столь наивен! В этом отчасти и состоит твое обаяние. Тем не менее, это очень известная книга, которую ты по молодости лет, возможно, не способен оценить по достоинству. Это и в самом деле классическое произведение.

13

Ничто человеческое мне не чуждо (лат.).

— Очень может быть. Но, по-моему, оно рассчитано на слишком узкий круг читателей, — сказал Пол. У него было такое чувство, будто он сидит на перекрестном допросе у дотошного инквизитора.

— Как современному писателю с научным взглядом на вещи, тебе бы следовало интересоваться всем на свете. Ты читал «L’Immoraliste»? [14]

— Нет.

— А следовало бы прочесть. Возможно, прочтя книги некоторых современных французских писателей, ты бы понял, что значит быть абсолютно непредубежденным во всем. Уверен, что именно таковой должна быть позиция нашего поколения. Новое поколение немцев так и считает. Иоахим, например.

14

«Имморалист» (фр.), роман Андре Жида.