Храм
Шрифт:
— Да и в Англии тоже — в кругу моих друзей.
Эти слова Иоахим пропустил мимо ушей. Он смотрел на озеро с его байдарками и парусными шлюпками, и мысли его витали где-то далеко. Потом, вновь повернувшись к Полу, он сознательно сосредоточился на положении дел в Германии.
— Старшее поколение жило в довоенную эпоху, когда все ценности средних слоев общества казались незыблемыми, материальными. В Гамбурге того поколения, к которому принадлежат мои родители, немцы стремились к тому, к чему стремятся все коммерсанты — наживать деньги.
— А поражение Германии в войне что-нибудь изменило?
— Не столько само поражение, сколько то, что произошло
Казалось, он вглядывается в историческое прошлое Германии, точно видит его на киноэкране. Потом он вновь обратился к настоящему времени.
— Новое поколение нуждается в деньгах совсем не так, как родители. Разумеется, хотя бы для того, чтобы заниматься тем, чем нам хочется, немного денег иметь мы должны. Но какой смысл постоянно копить деньги, если в один прекрасный день все они могут обратиться в ничто? Да и имущества нам много не надо. Все, что мы хотим — это жить, жить, а не приобретать вещи. А на солнце, воздух, воду и занятия любовью кучи денег не требуется. — Он опять принялся смотреть на плывущие по озеру лодки.
— А что будет, когда вы состаритесь?
— Ну… наверно, мы станем другими. Но до поры до времени все мы хотим просто жить. Быть может, потом возникнет и что-то другое. В Германии уже появились интересные произведения искусства и замечательная новая архитектура, но лучшие архитектурные сооружения — это дешевые, лишенные излишеств, простые здания, предназначенные для молодежи, не нуждающейся в домах-мавзолеях, куда люди тащат все, что сумеют раздобыть, как Штокманы свои картины.
— Но нельзя же остаться молодым навсегда.
— Именно это постоянно твердят мне родители. Но я не хочу стать такими, как они или родители Эрнста. Больше всего им хочется, чтобы я стал торговцем. А я не желаю быть кофейным мешком. И все же мои родители — люди порядочные, здравомыслящие. Они говорят, что если я интересуюсь искусством, значит, мне следует поступить в художественное училище и стать художником. Художники тоже зарабатывают деньги, и знаменитый художник может разбогатеть, как Пикассо. В Германии для художников есть очень хорошие школы, например, «Баухаус», где я купил мебель для своей квартиры.
— Почему же ты тогда не поступаешь в художественную школу?
— Как только становишься художником — если, конечно, тебе сопутствует успех, — у тебя должна выработаться творческая манера, благодаря которой ты пользуешься широкой известностью, то есть ты превращаешься в производителя определенного рода продукции, чем и славишься. Этим я заниматься не хочу. До поры до времени я хочу жить здоровой телесной жизнью, а
— Значит, молодежь, самостоятельно строящая свою жизнь, и есть та самая новая Германия? Значит, это и есть Веймарская республика?
— Да, для очень многих представителей нашего поколения это именно так. Возможно, после всех испытаний, выпавших на долю Германии, мы, немцы, просто устали. Быть может, после войны и нескольких лет голода нам, чтобы перезарядить свои жизни, как батареи, необходимо поплавать, поваляться на солнышке и позаниматься любовью. Нам нужны наши жизни, ведь мы должны прийти на место людей, которые уже превратились в покойников.
— Чем же все это кончится?
— Не знаю, быть может, чем-то удивительным — осмыслением ценностей бытия, чистого бытия, жизни ради самой жизни, нового мира, подобного новой архитектуре, но не материального. — Он рассмеялся. — А может, и вовсе не этим, может, чем-то ужасным, чудовищным, гибелью!
Он поднял руку, и глаза его заблестели так, словно он смотрел на огромный экран и видел там фильм о грядущей последней войне — о гибели всего сущего.
Иоахим предложил отправиться к нему домой, куда было всего десять минут ходьбы. Пока они шли, Пол внимательно за ним наблюдал. Иоахим был в темно-коричневом костюме, чересчур ярком галстуке и серой фетровой шляпе. Было в его наружности нечто чрезмерно цветистое, немного вульгарное, но и одухотворенное — в том числе им самим, — нечто столь теплое и сердечное, словно он приглашал созерцателей разделить с ним упоение его неизбывной жизненной силой. Он шагал, сознавая, что многие молодые люди в Гамбурге о нем слышали и им восхищаются. То был Иоахим во всей своей красе. Он сочетал позерство со скрытностью.
Одолев восемь лестничных пролетов, они поднялись в его пентхаус. Наверху Иоахим нежно взял Пола за руку и, показав на потолок под крышей пентхауса, сказал:
— Признайся, Пол, хотел бы ты, чтобы эта лестница не кончалась, хотел бы подниматься по ней все выше и выше, до самых небес?
— Наверно, хотел бы, — слегка устыдившись своих слов, но и гордясь ими, признал Пол.
Иоахим взглянул Полу в глаза — с серьезной издевкой, с тенью презрения.
— Да, наверно, хотел бы.
Он пошарил у себя в кармане в поисках ключей, а найдя их, отпер дверь квартиры и широко ее распахнул. Остановившись на несколько секунд на пороге, он, казалось, залюбовался скудной обстановкой почти пустой, продолговатой и просторной комнаты, вертикальными щелями окон, наклонным параллелограммом застекленной крыши и прозрачными голубыми тенями вдоль стен. Вдоволь налюбовавшись, он зажег, наконец, свет у входа и, насвистывая, сунув руки в карманы и сдвинув на затылок шляпу — почти перевоплотившись в уморительного чикагского киногангстера, — широкими шагами вошел в комнату. У Пола мелькнула мысль о том, что квартира похожа на съемочную площадку.
— Я очень люблю сюда приходить, — сказал Иоахим, швырнув шляпу на столик и сняв пиджак. — Мой настоящий дом здесь, а не у родителей.
Жестом человека, привыкшего к физическим проявлениям нежных чувств — каковые дают ему власть над друзьями, — он одной рукой обнял Пола за плечи. Потом он удалился в другой конец комнаты и поставил пластинку Коула Портера «Давайте влюбляться». Вновь подойдя туда, где стоял Пол, Иоахим принялся расспрашивать его об Англии, английских частных школах. Оксфордском университете, о цензуре, которой подвергаются книги.