И пели птицы...
Шрифт:
Уира трясло.
— Все хорошо, — сказал Стивен. — Стрельба утихла.
— Дело не в ней, — ответил Уир. — В этих звуках. Вы разве не слышите?
Стивен не замечал ничего, кроме тишины, наступившей, когда замолчали пушки. Но теперь, вслушавшись, понял, о чем говорит Уир: о тихом непрерывающемся стоне. Ни одного отдельного голоса он различить не смог, однако стон поднимался к ним от реки и уходил на полмили, если не дальше, вверх по холму. И по мере того, как его уши привыкали к отсутствию выстрелов, Стивен начинал различать его все с большей ясностью: казалось, стонет сама земля.
— О
Стивен сжал его руку.
— Тише, — сказал он. — Нужно держаться.
Он понимал, что чувствует Уир, поскольку чувствовал то же самое. В этих протестах земли слышалось звучание нового мира. Если он сейчас же не возьмет себя в руки, может больше не вернуться в реальность, в которой жил.
— О боже, о боже. — Уир дрожал и скулил, а звук поднимался от земли, подобно сырому ветру, и царапал стеклянное небо.
На миг Стивен дал своему усталому мозгу свободу. И обнаружил, что звук уносит его в мир, где нет ничего, кроме панического страха. Он вырвался из этого состояния и не без труда втянул себя в прежнюю жизнь, которая уже не могла оказаться той же, но могла, если он поверит в нее, продолжиться.
— Обнимите меня, — попросил Уир. — Пожалуйста, обнимите.
Он подполз к Стивену, положил ему на грудь голову:
— Назовите меня по имени.
Стивен одной рукой обнял его, прижал к себе:
— Все хорошо, Майкл. Майкл, все хорошо. Держись, не раскисай. Держись, держись.
Часть третья
АНГЛИЯ, 1978
1
Сидя в вагоне остановившегося в туннеле поезда метро, Элизабет Бенсон досадливо вздыхала. Ей хотелось поскорее попасть домой, посмотреть, нет ли в почтовом ящике писем, да и позвонить кто-нибудь мог. Ее лица касался своим зимним пальто один из теснившихся в проходе пассажиров. Элизабет подтянула поближе свой чемоданчик. Этим утром она вернулась из двухдневной деловой поездки в Германию и прямо из Хитроу поехала на работу, не заглянув домой. Свет в вагоне выключили, она даже газету почитать не могла. Элизабет закрыла глаза и попыталась унестись мыслями из поезда, замершего в узком туннеле.
Был вечер пятницы, и Элизабет устала. Она попробовала вообразить себе разные приятные картины: сумерки, Роберт — седые пряди в густых волосах и глаза, говорящие, что у него куча планов на вечер; пальто разработанной ею модели, отшитое и присланное от производителя в плотном полиэтиленовом чехле.
Судя по всему, в вагоне находился душевнобольной: он вдруг затянул шлягер из старого мюзикла. «Долог путь до Типперари…» Впрочем, довольно скоро он хрюкнул и примолк, — похоже, кто-то, воспользовавшись темнотой, двинул ему локтем по ребрам.
Наконец поезд тронулся, с потолка вагона хлынул свет. На станции «Ланкастер-Гейт» Элизабет протолкалась сквозь плотную стену пальто и вышла на платформу. И
Через несколько минут Элизабет опустила чемоданчик и стеклянно звякнувший пластиковый пакет на ступеньку крыльца и отперла парадную дверь викторианского дома. Почту из висевшего на внутренней стороне двери проволочного ящика никто пока не вынул: открытки, присланные жившим наверху девушкам, казенные желтые конверты, адресованные хозяевам всех пяти квартир, напоминание о задолженности за газ для миссис Кириадес и письмо из Брюсселя — для Элизабет.
Поднявшись в квартиру, она наполнила ванну и, уютно погрузившись в воду, вскрыла конверт.
Если Роберт решал написать письмо — в добавление к коротким паническим телефонным звонкам, — это обычно означало, что он чувствует себя виноватым. Или что работа в Комиссии и вправду связывает его по рукам и ногам, не оставляя времени даже на то, чтобы слетать домой и повидать жену.
«…до ужаса много работы… скучный доклад британской делегации… на следующей неделе в Люксембурге… надеюсь в субботу попасть в Лондон… короткие каникулы Энни…»
Элизабет опустила письмо на коврик у ванны, улыбнулась. В письме было много уже ставших для нее привычными фраз, и она не смогла бы честно сказать, каким из них верит, но, по крайней мере читая их, ощутила прилив нежности к Роберту. Она соскользнула пониже, теплая вода сомкнулась поверх ее плеч. Зазвонил телефон.
Голая, роняющая капли на ковер гостиной, она прижала трубку к уху, привычно гадая между делом, подается ли на трубку электрическое напряжение и не обладает ли мокрое ухо проводимостью, достаточной для того, чтобы разряд саданул ей прямо в мозг.
Звонила мама, желавшая узнать, сможет ли она завтра приехать в Туикнем к чаю. Ко времени, когда Элизабет дала согласие, она уже высохла. Снова лезть в ванну не имело смысла. Она набрала брюссельский номер и стала слушать длинные европейские гудки. Воображение рисовало ей захламленную гостиную — груды книг и документов, полные пепельницы, немытые чашки, — которую оглашал своим блеянием одинокий телефонный аппарат.
В прихожей принадлежавшего Марку и Линдси домика стояли детская коляска и складной стульчик, поверх которых хозяева обменивались приветствиями с гостями. Элизабет по традиции, унаследованной со студенческой поры, протянула Марку бутылку вина.
Войдя в «двойную» гостиную (две комнаты, соединенные пробитым в разделявшей их стене широким проходом), Элизабет приступила к исполнению ритуала — настолько привычного, что ей давно уже стало казаться, будто она, улыбаясь, разговаривая и жестикулируя, выполняет загодя написанную кем-то программу. Время от времени Марк и Линдси помимо нее приглашали кого-то еще. Сегодня у них в гостях были жившая на соседней улице супружеская чета и одинокий, что сразу внушило Элизабет определенные подозрения, мужчина. Она и не заметила, каким образом у нее в пальцах появилась зажженная сигарета, а во рту — вкус красного вина.