И пели птицы...
Шрифт:
Когда Элизабет вошла в квартиру, был уже час ночи. Включив в гостиной свет, она увидела так и не разобранный чемодан. А пройдя на кухню, чтобы заварить себе чаю, сообразила, что, направляясь от станции метро домой, молоко она купить забыла. У раковины стояли чашка и тарелка, оставленные там два дня назад, когда она второпях уезжала в аэропорт.
Она вздохнула. Ну и ладно. Завтра суббота, можно будет спать, сколько душа попросит. Негромко включить радио и почитать в постели газету — отменить этот мирный ритуал будет некому.
Увы,
Зато потом наступил наконец час совершенного одиночества и покоя. Газета, как и многие другие, посвятила передовицу шестидесятой годовщине Перемирия 1918 года [11] . Кроме того, в газете были напечатаны интервью с ветеранами и комментарии историков. Элизабет читала их, и у нее опускались руки: тема войны представлялась ей слишком обширной, слишком переполненной смыслами и слишком далекой, чтобы разобраться в ней с наскока. И все же что-то в этой теме тронуло Элизабет за душу.
11
Первое компьенское перемирие, заключенное 11 ноября 1918 года Антантой и Германией, положило конец военным действиям Первой мировой.
После полудня она поехала в Туикнем. Главный бухгалтер посоветовал ей купить за счет компании большую машину. Сказал, что это произведет хорошее впечатление на клиентов и поможет, как он выразился, «оптимизировать налоги». Элизабет купила сверкающий лаком шведский седан, набиравший скорость рывками и обладавший склонностью не заводиться.
— Ты слишком много работаешь, вот в чем твоя беда, — сказала ей мать, наливая чай из чайника, украшенного красными розочками, которые цвели, чего в природе не наблюдается, на побегах жимолости.
Шестидесятипятилетняя Франсуаза была миловидной женщиной с мягким, слегка увядшим лицом с ямочками; пудру она по близорукости накладывала неровно, и та пятнами лежала на скулах. Впрочем, облик Франсуазы сохранил и определенную величавость, создаваемую осанкой и печальным светом в синих глазах. И хотя седина выдавала ее возраст, волосы надо лбом Франсуазы еще оставались белокурыми, а лицо с гладкой, лишь кое-где тронутой неглубокими морщинами кожей легко позволяло догадаться, какой она была не только в молодости, но и в детстве.
Элизабет улыбнулась и вытянула ноги к огню. Их с матерью разговоры обычно шли по наезженной колее, но лишь до определенной точки. Естественно, Франсуазе хотелось, чтобы ее дочь была счастлива, чтобы не выглядела, навещая мать, такой усталой, однако она в отличие от Линдси не считала замужество лучшим способом достиженияэтих целей. Сама она была замужем за крепко пившим мужчиной по имени Алек Бенсон, сильно огорчившимся, когда вместо сына у него родилась дочь, и вскоре после этого сбежавшим в Африку — в погоне за женщиной, с которой познакомился
На буфете в гостиной стояла фотография — трехлетняя Элизабет на руках у бабушки. Семейное предание гласило, что бабушка «обожала» внучку. Элизабет немного расстраивало, что она не сохранила о старушке никаких воспоминаний — бабушка умерла через год после того, как был сделан снимок. Снимок не оставлял сомнений в том, что она во внучке души не чает, и в этой не получившей ответа любви Элизабет чудилось нечто призрачное, тревожащее.
— Я читала сегодня статью о годовщине Перемирия, — сказала она Франсуазе, проследившей направление ее взгляда.
— Да, о нем все газеты пишут, верно?
Элизабет кивнула. Если о бабушке ей было известно немногое, то о дедушке и того меньше. Мать упоминала иногда «ту страшную войну», однако Элизабет пропускала эти слова мимо ушей. А в результате дошло до того, что ей стало неудобно расспрашивать о нем, потому что вопросы обнаружили бы степень ее неведения. Но что-то прочитанное сегодня о войне задело Элизабет за живое, коснулось глубинных тревог и скрытого любопытства, окрашивавших ее отношение и к собственной жизни, и к решениям, которые она принимала.
— У тебя еще сохранились старые бумаги твоего отца? — спросила она.
— Большую часть я, по-моему, выбросила, когда переезжала сюда. Но на чердаке что-то могло и заваляться. А почему ты спрашиваешь?
— Да не знаю. Просто пришло вдруг в голову. Любопытство обуяло — легкое, но все-таки. Думаю, это возрастное.
Франсуаза приподняла брови — таким было самое сильное, какое она себе позволяла, проявление интереса к личной жизни дочери.
Элизабет провела пальцами по волосам.
— Я чувствую, что мне грозит опасность утратить связь с прошлым. А раньше у меня такого чувства не было. Вот я и думаю, что оно как-то связано с моим возрастом.
На самом деле то, что она назвала легким любопытством, уже успело обратиться в твердое решение. Начав с того, что удастся найти на чердаке у матери, она попробует пройти по оставленным дедом следам в его прошлое и искупит запоздалость своего интереса к нему тем, что вложит в эти изыскания все силы. По меньшей мере они дадут ей возможность лучше понять себя.
2
Элизабет поправила, глядя в зеркало, волосы. Замшевая юбка, кожаные сапоги и черный кашемировый свитер. Она убрала пряди волос за уши, повернула голову, чтобы надеть темно-красные серьги, и слегка подкрасила ресницы. Бледность кожи делала лицо Элизабет менее галльским, чем хотелось Линдси, но его черты были достаточно выразительными — избыток косметики сделал бы его утрированным. Так или иначе, стояло утро понедельника, пора было отправляться на станцию «Ланкастер-Гейт». Рот у нее горел: услышав по радио, что уже половина девятого, Элизабет второпях глотнула слишком горячего кофе.