И пели птицы...
Шрифт:
Жанна ответила:
— Я никого не виню. У меня есть свои взгляды, так же как у вас есть ваши. Изабель доверилась мне, и я могу ответить ей только доверием. Я была верна ей во всем и не могу отвернуться от нее или обставить мою верность оговорками.
Стивену это понравилось.
— Вы правы, — сказал он, — верность не может быть частичной, только полной. И знайте: для меня всегда было главным счастье Изабель, не мое или чье-то еще, а только ее. Вы должны мне поверить.
— Я недостаточно хорошо вас знаю, чтобы верить вам. Я знаю лишь то, что рассказала мне сестра. Вместе с тем, что я сегодня увидела, это склоняет меня к доверию, о котором вы просите. Но существуют вещи, которые лучше оставлять незавершенными и невысказанными. Думаю, нам пора проститься.
Стивен
— Скажите, почему вы перебрались в Амьен?
Некоторое время Жанна вглядывалась в лицо Стивена, а потом ответила:
— Я приехала ухаживать за Изабель.
— Она здесь? Сейчас? И что означает «ухаживать»? Она больна?
— Я не хочу рассказывать вам слишком много. И обманывать вас тоже не хочу.
— Это желание несколько запоздало, — сказал Стивен. И услышал эхо, порожденное его голосом на тихой площади. Он сглотнул, постарался говорить тише. — Скажите, она в Амьене? Она нездорова? Что случилось?
— Хорошо. Я расскажу о ней, но при условии, что, когда я закончу, вы позволите мне уйти. И не пойдете следом, не попытаетесь снова найти меня. Это понятно?
— Да. Согласен.
Жанна заговорила — осторожно, словно скупо отмеряя правду, которую могла открыть:
— Изабель возвратилась в Руан, в дом наших родителей. Это было моим предложением. Поначалу они не желали принять ее, однако я настояла на этом. Спустя несколько месяцев отец договорился с Азером о том, что Изабель вернется к нему. Нет, слушайте. Позвольте мне закончить. У нее не было выбора. Отец выгнал бы ее из дома. Азер пообещал все начать заново, принять ее так, точно ничего не случилось. И Грегуар, его сын, умолял ее. Думаю, он и склонил ее к возвращению. Она вернулась к мужу, в их прежний дом. Имелись и иные причины, которые я вам назвать не могу. В первый год войны город заняли немцы, вам это, наверное, известно. Многих мужчин угнали отсюда, в том числе и Азера. Затем… Ну, миновало время, случилось многое. Изабель оставалась здесь. В дом на бульваре дю Канж попал снаряд, часть его была разрушена. Никто не пострадал, но Изабель пришлось перебраться в квартиру на рю де Комартен. Лизетта вышла замуж, Грегуар закончил школу. На следующий год он собирается вступить в армию. В прошлом ноябре город обстреляла тяжелая артиллерия, один из снарядов ударил в дом на рю де Комартен. Изабель была ранена, но все же ей повезло. Двоих на той улице убило. Она написала мне из больницы, спросила, не могу ли я приехать к ней. И я покинула Руан. Из больницы она теперь вышла, здоровье ее поправилось… однако прежней она уже не станет. Я пробуду с ней еще несколько недель.
— Понимаю.
Пробужденное Жанной ощущение близости Изабель оказалось настолько сильным, что Стивену стало казаться, будто она сидит между ними на скамейке. Впрочем, он ясно понимал: что-то, возможно, очень многое, Жанна от него скрыла.
— Я хочу видеть ее, — сказал он. И сам удивился, услышав эти слова. Ни в одно из мгновений, проведенных им в жидкой окопной грязи, не испытывал он желания, чтобы Изабель стала более реальной, чем размытые воспоминания, изредка посещавшие его, не стремился увидеть ее волосы, кожу, тело. Но что-то из сказанного Жанной уничтожило это безразличие. Возможно, в нем говорила тревога за благополучие Изабель, и эта тревога пересилила все — и его собственные воспоминания, и слова Жанны.
Она покачала головой:
— Нет, это невозможно. Это было бы неразумно. После всего, что произошло…
— Прошу вас.
Голос Жанны смягчился.
— Подумайте сами. Вспомните, какой разлад, какую боль причинило случившееся. Возвращаться к этому сейчас, ворошить старое было бы совершенным безумием. — Она встала со скамьи. — Кажется, я рассказала вам, месье, больше, чем следовало, потому что почувствовала, что могу довериться вам. Думаю также, что мы в небольшом долгу перед вами. Уходя, Изабель ничего вам не объяснила, хотя вы, как мне представляется, вели себя благородно, — по-своему. Не преследовали ее, не усложняли Изабель и без того
Стивен встал тоже.
— Я понимаю, — сказал он. — Спасибо, что доверились мне. Но позвольте задать вам один вопрос. Вы хотя бы скажете Изабель, что я здесь? Что я был бы рад увидеть ее на краткое время — просто чтобы пожелать ей всего самого лучшего? И пусть она решит сама.
Жанна с великим неодобрением поджала губы и снова принялась качать головой. Впрочем, сказать что-либо Стивен ей не позволил.
— Вы тем самым не отступитесь от своей верности. Вы всего лишь позволите сестре самой сделать выбор. Это ведь ее жизнь. Разве не так?
— Хорошо. Пусть это и противоречит здравому смыслу, о нашей встрече я ей расскажу. А теперь отпустите меня.
— Но как я узнаю?
— Ждите меня завтра в девять вечера в том же баре. Все, мне пора.
Они обменялись рукопожатиями. Стивен смотрел, как высокая женщина с бутылкой ликера в руке уходит от него через площадь.
5
Он пошел через город к бульвару дю Канж, оставив за спиной кафедральный собор. Стены холодного готического здания были укреплены штабелями мешков с землей — как будто духовные истины, вместилищем коих оно являлось, не могли защитить его от ударов металла. Вскоре Стивен спустился на берег канала, где давними теплыми вечерами наблюдал, как мужчины в рубашках с короткими рукавами с надеждой забрасывают удочки в укрощенную, отведенную от основного русла воду Соммы.
Все оживало снова. То, что он считал умершим, уменьшившимся до ископаемых воспоминаний, вдруг начало метаться в нем, сжигая его изнутри. Вот уж чего не предвидел он даже в мгновения глубочайшего одиночества, под смертоносным артиллерийским огнем, вынужденный отыскивать самые-самые надежные, детские способы утешения. Ни разу не обращался он к воспоминаниям об Изабель, о том, что происходило между ними, как к источнику надежды и смысла, — тем более как к способу спасения от гнетущей действительности, окружавшей его. Однако встреча с Жанной произвела в нем поразительную перемену: события последних трех лет свелись в его сознании к чему-то если и не до конца понятному, то, по крайности, поддающемуся осмыслению.
Подойдя с юга к бульвару, Стивен свернул на него. Он никак не мог поверить, что дом все еще стоит на месте, ибо ощущал в нем ту же хрупкость, какой отличались его свежие воспоминания о подстерегающей на каждом шагу смерти, о смутных надеждах выжить, об эпизодах боев, в ходе которых само время, казалось, падало в обморок.
Он увидел красноватое вьющееся растение, карабкавшееся вверх до балкона второго этажа; внушительную, всю в кованых украшениях парадную дверь; серую шиферную кровлю, под разными углами спадавшую вниз над асимметричным скоплением комнат и коридоров. Крепкий, уверенный в себе фасад, свидетельство неоспоримой прочности.
Он ощутил во рту вкус прошлого. На него пахнуло мастикой, которой натирала деревянные полы дома служанка, как ее звали… да, Маргерит; вином, которое ежедневно подавалось к столу Азеров, красным, сухим и терпким, недешевым, густым, оседавшим в бокале тонким осадком; следом Стивен услышал перестук шагов, их обманчивую отчетливость, никогда не позволявшую понять, с какого расстояния, близкого или далекого, они доносятся; учуял запах трубочного табака в гостиной и отзывавшийся розами аромат платьев Изабель, их накрахмаленной чистоты, создававшей ощущение, что она не просто оделась, но нарядилась — не ради этого дома, а ради какого-то другого мира, в котором обитала ее душа. Все это вернулось к нему с напористой ясностью, как и чувства, которые он испытывал в те времена, когда сокровенная внутренняя жизнь Изабель странным образом перекликалась с его собственной жизнью. Стоя на темной улице, разглядывая дом, он вспомнил и владевшую им тогда восторженную, неопровержимую уверенность в своей правоте.