И пели птицы...
Шрифт:
— Это надолго?
— На несколько месяцев, не более. В рядах наших французских союзников назревают небольшие неприятности. Нам необходимо точно знать, что у них происходит, а уверенности в том, что они сами нам все расскажут, нет.
Стивен кивнул. Разумных поводов для отказа у него не имелось.
— Но сначала вы отправитесь в отпуск. От него вам на сей раз отвертеться тоже не удастся.
Уоткинс, денщик полковника, принес чай и ореховый кекс, присланный из Англии женой Грея.
Некоторое время они молча жевали, затем Грей
— Несколько дней назад во второй роте произошел неприятный случай с пленными. Слышали о нем? Был долгий, измотавший бойцов обстрел. После него они предприняли вылазку и взяли в плен дюжину бошей. А когда выяснилось, что им предстоит конвоировать пленных — пять миль под дождем, — солдаты отвели их в ближайшую рощицу и расстреляли. Командир закрыл на это глаза.
Стивен понимал: Грей внимательно наблюдает за его реакцией. Не исключено, думал он, что полковник просто-напросто выдумал эту историю, чтобы проверить его.
— Их следует отдать под трибунал, — сказал Стивен.
— Я думал, вы относитесь к нашим немецким друзьям с большей неприязнью, — сказал Грей. Шотландский акцент полковника немного усилился — это происходило всякий раз, как что-то его озадачивало.
— Отношусь, — согласился Стивен, опуская чашку на стол. Даже в штабе батальона чай отдавал бензиновой канистрой, в которых его сюда доставляли. — Самая трудная часть моей работы — заставить солдат ненавидеть их так, как ненавижу я. Когда нас отводят на отдых или в резерв, у них с этим все в полном порядке, но чем ближе мы подходим к передовой, тем чаще они заводят разговоры о «бедной немчуре». А хуже всего становится, когда они слышат, как немцы беседуют или поют, — вот тут я понимаю, что у нас начинаются серьезные неприятности. И мне приходится напоминать им об убитых друзьях.
— А вы, вы сами?
— Мне раздувать пламя ненависти труда не составляет, — ответил Стивен. — Я немцев не люблю. Меня научили чтить устав, а он предписывает офицеру кровожадность. Мне хватает воспоминаний о своих солдатах, о том, как они гибли и что делали с ними немцы.
Стивена охватило волнение. Он старался успокоиться, потому что мог в таком состоянии ляпнуть лишнего. Но думал при этом о брате Бреннана, который ушел несколько дней назад в дозор и не вернулся.
Грей покивал, он тоже испытывал волнение, но свойства скорее интеллектуального — как хирург, обнаруживший желчный камень, которому предстоит стать предметом обсуждения в медицинских журналах.
— Не думаю, что офицерам следует день и ночь сгорать от личной ненависти к врагу, — сказал он. — Кровожадность, разумеется, необходима, однако всем нам необходимо сохранять ясную голову и думать прежде всего о безопасности солдат.
— Я о ней думаю постоянно, — согласился Стивен. — Ни один офицер, видевший то, что в прошлом июле видели мы с вами, не захочет еще раз попусту терять своих солдат.
Грей постучал себя по зубам чайной ложечкой.
— Если бы вам удалось убить множество врагов —
Стивен уставился в стол. Душу его угнетали мысли об Изабель и ее пруссаке. Он попытался представить себе, как поступил бы, встретившись с ним лицом к лицу. Да, он без каких-либо затруднений и промедлений спустил бы курок револьвера, не колеблясь выдернул чеку из гранаты. Однако он не понимал, какого ответа ждет от него Грей. Мысли Стивена путались, но одно он знал определенно: зайдя так далеко, пожертвовав столькими жизнями, пойти на попятную или повернуть назад было бы безумием. И он ответил:
— Да. И чем больше, тем лучше.
— Тем не менее вы проявляете редкостную щепетильность по отношению к какой-то дюжине пленных, расстрелянных солдатами, жизнь которых они обратили в кошмар.
Стивен улыбнулся.
— Я понимаю, о чем вы говорите, — они сдаются в плен, как только лишаются возможности, ничем не рискуя, убивать нас, и тут у них все идет в ход: «камрады», сувенирчики. Но существует же и простая порядочность. Наверное, это звучит странно, однако мы низвели человеческую жизнь до такого ничтожества, что просто обязаны сберечь в ней место для личного достоинства, глядишь, оно и отрастет когда-нибудь снова. В один прекрасный день. Не у меня и не у вас, а у наших детей.
Грей сглотнул, снова покивал, но не произнес ни слова. Впрочем, помолчав, он сказал:
— Рано или поздно мы сделаем из вас офицера. Но первым делом вам надлежит забыть о ненависти. Помните, я навещал вас в госпитале? Я сказал тогда, что вы должны прекратить ваши шаманские игры. Вы прекратили?
— Я иногда занимаюсь этим по личной просьбе капитана Уира. Но и только.
— А сами в это верите?
— Я подтасовываю карты. Как же я могу в это верить?
Грей усмехнулся, стряхнул с губ крошки кекса.
— Во что же вы верите?
— В войну.
— То есть?
— Я хочу увидеть, чем она закончится.
— А во что еще?
На лицо Грея вернулось выражение любознательного врача.
— Временами, — ответил Стивен, слишком уставший для уверток, — я начинаю верить в наличие какого-то большого замысла. Верить, что на других уровнях существования присутствует возможность все объяснить.
— Так я и думал, — сказал Грей. — У большинства людей все обстоит ровно наоборот. Чем больше они видят, тем меньше верят.
Стивен встал. И сказал, подчеркивая каждое слово:
— Я видел ваше лицо в то июльское утро, когда мы атаковали Бомон. Я получал от вас приказы у хода сообщения.
— И?
— Я заглянул вам в глаза, они были совершенно пустыми.
Впервые за время их знакомства полковник не нашелся с ответом. Он покашлял, потупился. А снова подняв взгляд на Стивена, сказал:
— Это мгновения очень личные.
Стивен кивнул.
— Я знаю. Я же был там. И видел огромную пустоту в вашей душе — а вы в моей.