И приходит ночь
Шрифт:
– Она бы этого не сделала, если бы ты вообще не включила происшествие в отчет. – Слова невольно вырвались изо рта Рен. Ей хотелось забрать их обратно, но Уна только покачала головой.
– Я знаю, что ты хотела большего от меня. Но я такая, какая есть.
– Уна…
Сожаление в ее глазах испарилось. Снова Уна стала командиром, внушительным в своей шинели с острыми плечами и серебряными эполетами.
– Ты должна кое-что выполнить в мое отсутствие.
– Я больше не твой подчиненный, забыла?
Уна издала нетерпеливый, почти умоляющий звук.
– Тогда просто пообещай мне
– Все что угодно.
– Пока я не верну ее расположение, оставайся здесь. Не делай ничего…
– Безрассудного. – Рен знала, что это. Второй шанс, которого она не заслуживала. Но она не могла избавиться от ощущения, что это больше похоже на вновь открывшуюся рану. – Я знаю.
– Пообещай.
– Ладно. Обещаю. – Рен отвела взгляд, чтобы скрыть боль, блеснувшую в глазах. – Когда ты отправляешься на миссию?
Уна склонила голову, как будто она отяжелела от облегчения.
– Завтра днем.
– Только вернись ко мне.
– Я вернусь.
Именно такой Рен хотела запечатлеть Уну в своих мыслях, если вдруг это будет ее последний образ. Преданная. Почти любящая. Рен отчаянно цеплялась за мелкие детали: чернильный водопад волос на плече, огонь, потрескивающий в янтарных глазах, благочестивая торжественность голоса.
Но громче всего были ее слова: «Я знаю, что ты хотела большего от меня».
Рен действительно хотела, но если это было невозможно, то желала хотя бы просто находиться рядом. Уна нуждалась в целителе, поэтому Рен заслужит свое восстановление. А пока она докажет, что может быть терпеливой. И когда Уна вернется к ней, Рен превратится в девушку, заслуживающую уважения Изабель и доверия Уны. Той девушкой, которая сможет вернуть Байерса домой.
4
Нокейн – грязный, угрюмый и вонючий город. Но тем не менее это ее дом.
Рен надеялась запомнить каждую деталь, пока шла по улице с двумя кожаными чемоданами в руках. Но, к сожалению, стояла зима. Как и каждое зимнее утро, густой туман клубился над рекой и поглощал все на своем пути. К концу дня он почернеет от сажи и дыма фабрик, и весь город будет вонять серой. Пока что пахло только канализацией и…
Нет, лучше не строить догадок.
Пока она шла, сквозь туман пробивались голые очертания окружающего ее города. Наполовину сожженные здания, все еще не восстановленные после прошлогодних налетов весрианцев, валялись в переулках, как пьяные. Разбитые окна смотрели на нее с высоты, затуманенные сероводородом, доносящимся из зловонных колодцев. Вдалеке шпили Северной Башни пронзали слишком низкое небо. Это было единственное новое и безупречное строение на многие мили вокруг.
Рен пробиралась по укромным закоулкам, пока не пересекла реку Мури. Почти все ненавидели ее – по уважительной причине, поскольку ее кислотность могла растворить практически любого, кто был достаточно храбрым или глупым, чтобы ступить в нее. Но Рен питала странную привязанность к вязким черным водам. Считалось, что много лет назад Богиня вышла из Мури. Что королевы в эпоху героев нашли ее моющей волосы на мелководье. Казалось невозможным, что что-то настолько отвратительное и невпечатляющее
Она еще ощущала горячее дыхание войны на шее, и этот бесчувственный черный цвет слишком сильно напомнил ей глаза Хэла Кавендиша.
Вздрогнув, она двинулась вперед по скользкой от масла дороге вдоль Мури через город, пока она не вывела ее за ворота в открытое поле. Там, окутанное туманом и скорчившееся, как горгулья, в дрожащей траве, находилось аббатство, в котором размещался Орден Девы. Открывшееся зрелище окатило таким же холодом, как ветер, бьющий в лицо, и повергло в безнадежную тоску. Когда ей было двенадцать лет, во время подготовки к поступлению в военную академию, она собрала все свои мантии и утопила их в реке. Драматично, стоит признать. Но это было так же хорошо, как обещание самой себе: она никогда не вернется.
Теперь, вновь столкнувшись с аббатством лицом к лицу, Рен задалась вопросом, почему она вообще решила, что сможет избежать его гравитационного притяжения. Ее пальцы и плечи болели от холода и тяжести багажа. Оставалось пройти всего милю, прежде чем она доберется до ворот аббатства.
С каждым шагом Орден Девы становился ближе. Его колокольни и башенки царапали облака, а узор массивного розового окна мерцал, как паутина, в сером солнечном свете. На нем было изображено лицо Девы – первое лицо трехглавой Богини рядом с Матерью и Старухой – с золотыми волосами, в которые были вплетены полевые цветы. Как только Рен войдет в эти двери, никто, кроме королевы, не сможет освободить ее.
«Надеюсь, ты действительно невероятно убедительна,
Она не могла заставить себя сделать очередной шаг. Эти стены не могут быть ее миром – она видела столько всего, что теперь не сможет довольствоваться этим. Рен стояла во дворе, ветер теребил подол ее дорожного плаща. Она была готова поклясться, что это место помнит ее. Она чувствовала это, как холод от пристального взгляда.
Потому что кто-то действительно смотрел на нее.
Она переключила внимание на западную галерею, где виднелся темный силуэт. Рен отшатнулась, но затем, позволив себе сосредоточиться, увидела, кто это.
Мать Элоиза.
Одетая в черную мантию и куколь [2] , в руках она держала потрескавшийся кожаный ремень. Рен никогда не чувствовала его укуса, хотя, вероятно, она заслуживала. У нее никогда не хватало выдержки для многочасового поклонения, для чтения чувственной религиозной поэзии святых. В первые недели пребывания там она даже несколько раз пыталась сбежать. Но Элоиза верила в скрытые угрозы. Обещание наказания управляло ее учениками гораздо эффективнее, чем его исполнение. Нотации, однако… Их она читала в огромном количестве.
2
Куколь – монашеский головной покров. (Прим. ред.)