И приходит ночь
Шрифт:
– Ты правда веришь в это? – спросила Рен. – Ты не думаешь, что это сделали они?
– Конечно нет. Я отказываюсь верить, что все так просто, – резко ответила Уна, но ее гнев был направлен в другое русло. – Мне кажется более вероятным, что у нас общий враг. Но королева определенно не прислушается к моим советам.
Рен заметила нотку обиды в голосе Уны. По факту она не имела права ничего предлагать. Кто такой офицер среднего звена для королевы? Но за эти годы Изабель прониклась симпатией к Уне. Иногда Рен поражало их сходство. Их безжалостность, их праведность,
– Ты прекрасно знаешь, что она не успокоится, пока не разгромит их, – сказала Рен. – Она хочет войны.
– Если парламент уступит, значит, там сидят бесхребетные люди. – Парламент потребовал прекращения огня для благополучия страны, но возмущенное население и заявления газет о прямом акте войны затруднили бы его соблюдение. – Я ненавижу весрианцев так же сильно, как и все остальные, но мы все будем обречены в тот момент, когда заменим здравый смысл эмоциями. Здесь происходит что-то еще.
Тишина между ними гудела, как звон в ушах.
Рен не знала, во что верить. Не было другого логичного подозреваемого, кроме Весрии. Весь остальной мир отдалился от дану-весрианских войн, и их ближайшим соседом был Кернос. Мальчик со сломанной рукой владел магией – она чувствовала ее потрескивание в воздухе, когда он ударил ее, – а у керносцев, как правило, ее не было. Кроме того, как сказала Элоиза, Кернос не вмешивался в дела других. Управляемый олигархией герцогов, он был в значительной степени атеистической нацией и отказывался пачкать руки о религиозные ссоры и земельные споры. Когда дело доходило до магии, все технологии и богатства в мире не могли гарантировать вмешательство без жертв.
– Кто еще это может быть? – осторожно спросила Рен.
– Я не знаю. – Рен не смогла проигнорировать сомнение в голосе подруги. Уна не была бы собой, если бы на была непоколебимой. Прежде чем Рен смогла надавить на нее, Уна продолжила: – Но сейчас в центре моего внимания новое задание. Так как Кавендиша объявили пропавшим, королева надеется найти его живым и использовать в качестве рычага давления. Если я буду той, кто поймает его, я верну ее благосклонность.
– Надежный план действий. – У Рен пересохло в горле, но она старалась скрыть горечь в голосе. – И опасный.
– Только не начинай снова беспокоиться обо мне.
– А как мне не беспокоиться, если тебе, кажется, жить надоело? – Она схватила ее за рукав и притянула к себе. – Никто не встречался с Кавендишем лицом к лицу и остался после этого в живых.
– Мне не нужно смотреть на него, чтобы убить.
Рен раздраженно фыркнула:
– Твоя гордость не стоит твоей жизни. Ты не можешь пойти на эту миссию.
Уна отдернула руку.
– Могу и пойду.
– Уна, пожалуйста! – В голосе Рен послышалось отчаяние. – Ты знаешь, как мне было тяжело? Каждый день я открывала газету и молилась, чтобы там не было твоего имени. Я волновалась, не пропала ли ты. А теперь я должна буду беспокоиться о том, что тебя убьет Жнец.
–
– Разве?
– Да, – ответила Уна так твердо, что испугала их обеих. – Дело не в моей гордости. А в тебе.
– Во мне?
– Я уже говорила тебе. Мне нужно, чтобы ты была рядом.
Что-то болезненное, пугающее и знакомое промелькнуло в глазах Уны. Это был лишь слабый отблеск, и Рен задумалась, не почудилось ли ей это. Но нет, не почудилось. Уна никогда не позволяла себе этот взгляд. Даже в то единственное утро, когда она сказала ей: «Никогда больше», – как будто эти слова были битым стеклом у нее во рту. Но затем, словно осознав, что она оступилась, Уна моргнула, и в ее взгляде снова появился холодный оттенок.
Снова солдат. Снова девушка без слабостей.
Рен знала, что Уна любила ее. В этом была ее уязвимость. Она поднимала меч против любого, кто осмеливался угрожать Рен. Она проявлялась в чашке ромашкового чая и лжи королеве. Но Рен также знала, что Уна может любить ее только на расстоянии.
– Я не смогу быть рядом, если ты не вернешься, – тихо произнесла Рен.
Уна устало вздохнула.
– Я не собираюсь умирать. Я знаю, что тебе было тяжело, но будь благоразумной.
«Я знаю, что ты хотела большего от меня».
Рен прерывисто вздохнула. Глубоко внутри она знала, что Уна права. И все же ей хотелось большего: больше поддержки, больше сочувствия, больше чего угодно. Чего угодно, чтобы знать, что Уне действительно не все равно, что она дорожит чувствами Рен. Но просить Уну обсуждать такие вещи, как эмоции, было равноценно тому, чтобы просить ее вскрыть собственную грудь.
– Я не хочу спорить с тобой прямо сейчас, – сказала Рен. – Мы можем обсудить это позже.
Уна выглядела невероятно довольной – и в то же время невероятно уставшей.
– Ладно.
– Хорошо.
Они продолжали идти, пока не оказались у кованых железных ворот Северной Башни. Они обе медлили, явно размышляя о том, что осталось невысказанным. Снег теперь густо запорошил волосы Уны сверкающей белой короной, и Рен подумала, что она, возможно, не возражала бы, если бы они замерзли здесь навсегда.
Уна первой нарушила тишину. Рен ожидала еще одного резкого упрека, но когда подруга заговорила, ее голос звучал неуверенно и почти нежно.
– Я зайду к тебе перед уходом.
– Хорошо. – Рен ненадолго замолчала. – Не жди слишком долго. Я скучала по тебе.
Уна ответила не сразу. Вместо этого она сняла три блестящие черные запонки. Она закатала рукав рубашки и обнажила длинную мускулистую линию предплечья. И там, бледный на фоне кожи, красовался шрам.
– На последней миссии я обнаружила, что мне не хватает медика.
Ахнув, Рен схватила ее за руку и осмотрела новую блестящую полоску кожи. Не то чтобы это имело большое значение, но любой стоящий целитель мог закрыть рану, не оставив шрама.