И проиграли бой
Шрифт:
Подошел Андерсен — старший, глаза у него горели.
— Теперь сами убедились! Убедились, чем все кончилось! Фургон спалили, Альфа изувечили! Убедились теперь?
— Ради бога, перестань, отец, — невнятно пробормотал Альф. — К чему все снова ворошить? А тебя, вроде, зовут Мак?
— Верно.
— Так вот. Мак, как по-твоему, примут меня в партию?
— Ты, никак, хочешь бороться по-настоящему?
— Да. Как думаешь — примут?
— Думаю, примут, — медленно проговорил Мак. Я дам тебе бланк, напишешь заявление. Ради чего ты вступаешь, Альф?
Массивное
— Я все думаю и думаю, — начал он. — С той минуты, как меня поколотили. Думаю об этих парнях, никак мне их не забыть: дотла сожгли мой фургончик, меня ногами топтали, а на углу двое полицейских, стоят и смотрят. И пальцем не шевельнут. Нет, мне их не з абыть.
— И поэтому ты хочешь вступить в партию?
— Я хочу бороться с ними. Готов до последнего дня сражаться. Хочу быть с теми, кто против них.
— Сразу тебя предупреждаю, Альф, синяков и зуботычин ты схлопочешь куда больше. Тебя будут бить так. что живого места не останется.
— Что ж, пусть, но и им от меня пощады не будет. Бороться — так бороться. До сих пор я жил тихо-мирно, держал маленькое кафе, подкармливал босяков от случая к случаю…Голос у него прервался. На глазах показались слезы.
Доктор Бертон легонько коснулся его щеки.
— Вам, Альф, много разговаривать вредно.
— Я достану тебе бланк заявления, — пообещал Мак. — Чудно все-таки. Кого ни возьми из тех, кто к нам приходит, всех «благословила» полицейская дубинка. Стоит легавым отдубасить дюжину ребят, у нас сразу пачка заявлений о приеме. Да, нашим агитаторам за полицией не угнаться, а в Лос-Анджелесе прямо «красная» полицейская бригада орудует — такое они нам пополнение дали. Не знаю, примут ли тебя, но я постараюсь, чтоб приняли. — Мак похлопал Альфа по здоровому плечу. — Надеюсь, все будет, как надо. Ты парень славный. И не вини меня за фургончик.
— Ну что ты. Мак! Я знаю, кого винить.
Снова вмешался Бертон.
— Альф, тебе нельзя волноваться. Тебе нужен покой.
А старик Андерсон все не находил себе места. Собаки не отставали ни на шаг, подняв коричневые носы, принюхивались, помахивали упругими, точно хлысты, хвостами.
— Ну, теперь-то вы довольны? — в отчаянье бросил он. — Порушили все, что я нажил! Даже Альфа у меня отнимаете! Ну, рады-радешеньки небось?
— Не беспокойтесь, мистер Андерсон, — вступил Джим, — дом ваш охраняется; во всей долине только у вас собраны яблоки.
Мак спросил:
— Когда думаете вывозить?
— Послезавтра.
— Охрану с грузовиками послать?
— Как хотите, — смущенно пробормотал Андерсон.
— Думаю, с охраной надежнее, — решил Мак, — мало ли кому взбредет в голову вас от урожая избавить. Ну, а сейчас нам пора. Спокойной ночи, мистер Андерсон. Пока, Альф. Может, и не совсем плохо, что все так обернулось.
Альф улыбнулся.
— Спокойной ночи, ребята. Мак, не забудь бланк раздобыть.
— Не забуду. Мистер Андерсон, вам лучше опустить шторы. Вряд ли, конечно, они отважатся стрелять, но чем черт не шутит. Кое-где ружьишками баловались.
Дверь за гостями
— Подождите меня здесь, — попросил он, — пойду проверю охранников. — И растворился во тьме.
Джим с доктором стояли рядом.
— Берегите плечо, — посоветовал Бертон, — а то бед с ним не оберетесь.
— Я бед не боюсь. Они только на пользу.
— Да, я и предполагал, что вы из таких.
— Из каких — таких?
— А у вас, Джим, глаза, как у очень религиозного человека. Я и раньше среди ваших ребят таких встречал.
Джим вспылил.
— Какой же из меня религиозный человек! На что мне эта религия сдалась!
— Вы, пожалуй, правы, простите, что морочу вам голову, играю словами. Неважно, какой вы свою жизнь назовете, главное — она у вас достойная.
— И счастливая, — подхватил Джим. — Впервые я счастлив. Душа поет!
— Понимаю. Сохраните это чувство. Это дар господень.
— Не верю я в бога! И в религию вашу не верю!
— Ладно, ладно, спорить больше не буду. Не думайте, что я очень уж завидую вам. И я порой люблю людей не меньше вашего, только выражаю по-иному.
— У вас такое было, док? Вроде как целые полки идут и идут, прямо к вам в сердце. И всех нужно принять, приветить.
— Нечто похожее. Особенно, когда глупостей наделают, а потом за свои же ошибки жизнью расплачиваются… Да, Джим, я такое испытывал. И не раз.
Из тьмы донесся оклик Мака:
— Эй, ребята, где вы? Ни черта не видно,
— Здесь.
Мак подошел, и все трое нырнули под темные кроны яблонь.
— В сарае наших сторожей нет, — сказал Мак. — Видно, и впрямь караулят. Может, не сбегут.
Далеко по дороге ехал, урча мотором, грузовик.
— Жаль мне Андерсона, — тихо обронил доктор. Сейчас все против него: и то, что он привык ценить, и то, чего он страшится. Не знаю, что ему делать. Ведь его непременно выживут из этих мест.
— Мы тут ни при чем! — сердито бросил Мак. — Просто Андерсону выпало пожертвовать своим благополучием ради других. Когда стадо вырывается с бойни, кому-то и рога посшибает. Но горевать об одном обиженном мы не можем, это суровая необходимость, док.
— Да я ведь сейчас не о ваших побуждениях или целях говорю. Просто жалко старика. Ударили по его достоинству. Разве это не больно. Мак?
— Мне некогда рассуждать о чувствах отдельных людей. На мне судьбы сотен и тысяч, — отрезал Мак.
— С тем плюгавым человечком, которого убили, совсем иное дело, задумчиво произнес доктор, — ему то занятие было по душе. И по-другому он ни жить, ни умереть не мог.
— Док, вы, того гляди, меня разжалобите, — Мак уже сердился не на шутку. — Несете сентиментальную чушь без разбора. У нас есть настоящая цель, и ваша болтовня о человеческом достоинстве тут ни при чем. Нам надо накормить людей. Понимаете: накормить. Эт о не просто болтовня о высоких материях, это насущная забота. А как дела у старика, который ногу сломал?