И проиграли бой
Шрифт:
— Какая ж это речь? — тихо возразил он. — Можно, конечно, и речь. Но я лишь хотел сказать Джою, что умер он не напрасно.
— Так вот и сказал бы завтра речь. Ты говорить мастак.
— Не выйдет. Ты — главный. Ребята меня и слушать не станут, им твое слово важно.
— А что ж мне говорить?
Мак закрутил все болты.
— Ну, как обычно. Что Джой погиб ради них, что хотел им помочь. И что сейчас нужно сплотиться — этим мы лучше всего почтим его память.
— Так, ясно.
Мак
— Вот бы встал кто завтра у нас на пути! Может, «бдительные» сунутся, не захотят нас через город пропустить.
— Так, ясно, — повторил Лондон.
Глаза у Джима сверкнули. Он подхватил слова Мака:
— Вот бы сунулись!
— Ребята им спуска не дадут, — продолжал Мак. У них вся душа к тому времени изболит. И нужно будет разрядиться. А у «бдительных» ума-то — кот наплакал, непременно сунутся завтра, дурачье.
Бертон устало поднялся со своего ящика, подошел к Маку, тронул за плечо.
— Как причудливо сочетаются в вас жестокость и бюргерская сентиментальность, трезвость и запредельный оптимизм. Такого я еще не видел. И как вам только удается столько в себе сочетать?!
— Чушь! — бросил Мак.
— Ну, ладно, сойдемся на том, что чушь, и оставим это, — доктор зевнул. — Я отправляюсь спать. Вы знаете, где меня искать, хотя и надеюсь, что не понадоблюсь.
Мак вскинул голову. С брезентового потолка лениво упала капля, другая и вот уже посыпал барабанной дробью дождь. Мак вздохнул.
— Эх, не оправдались мои надежды. Завтра к утру ребята промокнут до нитки. Боевого настроя у них будет столько же, сколько и у морской свинки.
— А я все-таки отправляюсь спать, — повторил доктор и вышел, резко откинув полог.
Мак понуро уселся на гроб. Дождь забарабанил сильнее. Из палаток понеслись возгласы, но из-за дождя слов не разобрать.
— Вряд ли найдется в лагере хоть одна крепкая палатка, — проворчал Мак, — разок бы передохнуть, так нет! И почему нам всегда невзгоды выпадают?
Джим присел на продолговатый ящик подле приятеля.
— Не сокрушайся ты так! Иной раз беда припрет, и дерешься до конца. Со мной так было. Мак. Умирала моя мать, а мне — ни слова. И до того мне горько стало, в те минуты я на все был готов. Так что не очень-то сокрушайся.
Мак напустился на него.
— Опять подлавливаешь, да? Я ведь и вправду рассержусь, если ты меня без конца дураком выставлять будешь. Иди-ка ложись на девчонкин матрац. У тебя же рука больная. Небось покоя не дает?
— Немного жжет, а так ничего.
— Давай, ложись. Попробуй заснуть.
Джим сначала было возразил, но все же направился к матрацу, расстеленному на полу, улегся. Раненую руну дергало, боль отдавала в плечо. Дождь пошел еще сильнее, потом полил как из ведра.
Мак все сидел около него, обхватив голову руками. Острые рысьи глаза Лондона не мигая смотрели на лампу. Лагерь затих, в безветренной ночи слышался лишь шум дождя. Скоро Джим заснул тревожным горячечным сном. А дождь все не унимался. Вот мигнула и догорела лампа на столбе посреди палатки. Последняя голубоватая вспышка и — мрак.
12
Джим пробудился, ему показалось, что он спал в тесном ящике: плечо и бок онемели и болели. Он открыл глаза, огляделся. За окном — скучный серый рассвет. Гроб стоял на прежнем месте. Лондона и Мака в палатке не было. Снаружи кто-то колотил молотком подереву, наверное, от этого стука он и проснулся. Он немного полежал, осматриваясь, попытался сесть. Но боль держала крепкими тисками. Он перевернулся на живот, поднялся на колени, встал во весь рост, стараясь не двигать больным плечом.
Полог приподнялся, и вошел Мак. Голубая куртка мокро блестела.
— Доброе утро. Соснул немножко? Как рука?
— Онемела. А что, дождь все идет?
— Моросит проклятый. Сейчас придет док, посмотрит твое плечо! Ну и развезло на дворе! А ходить по лагерю начнут, намесят грязищи еще больше.
— А что за стук?
— Помост для Джоя строили. Даже флаг вот раздобыли, как героя накроем, — и он вытащил замызганную свернутую тряпку, развернул потрепанный и засаленный американский флаг. Бережно разложил на крышке гроба. — Нет, пожалуй, звезды должны быть слева.
— В какой помойке ты его откопал? — спросил Джим.
— Ничего, эффект будет что надо. Что ж доктор не идет?
— Я голодный как волк, — признался Джим.
— А кто, по-твоему, сыт? На завтрак нас ждет только овсянка, ни сахара, ни молока нет, голая овсянка.
— Да я и на овсянку согласен. А ты. Мак, вроде пободрее сегодня.
— Да не во мне дело. Просто я думал, что ребята совсем расклеятся, ан нет. Женщины, конечно, ругают их на чем свет стоит, а мужчины в основном держатся молодцом.
В палатку завернул Бертон.
— Как рука, Джим?
— Болит, покоя не дает.
— Присядь-ка, я сменю повязку.
Джим уселся на ящик и приготовился терпеть, однако доктор очень сноровисто снял старую тряпицу, перевязал чистой, и Джим даже не почувствовал боли.
— Старый Дан расстроился, — говорил меж тем доктор, — боится, что на похороны Джоя не попадет. Ворчит, дескать, я забастовку затеял, а теперь меня все забыли.
Мак предложил:
— А может, посадить старика на грузовик, и будет он вместе со всеми. Что скажете. Док? Да и для всего дела польза огромная.