Игра теней

Сатклифф Кэтрин

Опустив на землю больную голову и прикрыв глаза, Морган почувствовал, что радость от одного вида Сары лишила его сил. Но тут же до него дошла вся суровая реальность обстоятельств, в которые он попал, и ответственности, которую он несет за ее безопасность.

– Слушай, – выдавил он, – будем же благоразумны.

– Благоразумны?! – Морган вздрогнул. – Да в тебе вообще разума ни капли! Это моя экспедиция, а ты, похоже, вознамерился потерять меня по дороге. Я желаю знать, почему.

– Великодушнейше прошу извинить меня за то, что мне небезразлично, жива ты или нет.

Морган открыл глаза. Лицо Сары

казалось обескровленным и измотанным. Выглядела она совсем иной, и, несмотря на высокомерно задранный подбородок, казалась крайне испуганной и настороженной, а также странно обиженной. Глядя на дуло винтовки, по-прежнему уставленной ему прямо под нос, он сказал:

– Сара, Жапура – не место для женщины.

– До сих пор я неплохо справлялась.

– Уж не знаю, как ты там добралась сюда вверх по реке в эту бурю, но это покажется приятной прогулкой по сравнению с тем, что будет дальше. По сравнению с пешим переходом по Жапуре, преисподняя покажется курортом, а если мне не веришь, спроси у Генри. – Нахмурившись, он обратился к пигмею. – Чего молчишь, Лонгфелло? Сказал бы ей.

– Он прав, – отозвался Генри. – Нельзя нам было пускать вас. Надо было заставить вас остаться в Сантареме… В Джорджтауне, если уж на то пошло. Мы просто самодовольные свиньи; и нет нам оправдания, кроме того, что нам очень приятно было ваше общество. Мы хотели, чтобы вы подольше побыли с нами, и рисковали при этом вашей жизнью. И приносим за это свои извинения.

Она перевела взгляд с Генри на Моргана, но обращалась к Генри:

– Насчет вас, сэр, я охотно верю, но никак не насчет этого. – И она указала «этого», ткнув под нос Моргану. – Этот меня терпеть не может. За последние пару недель он это более чём убедительно показал. Ну, хорошо, – обратилась она к Моргану, – Положим, когда-то ваше расположение казалось мне значимым; а теперь мне глубоко наплевать, нравлюсь я вам или нет. Но вот что я вам скажу: я доберусь в Жапуру и без вашей помощи. Этот ублюдок Кинг убил моего отца, и я исправлю дело, пусть даже ценой своей жизни.

– А вот это непременно. Из Жапура вам живой не выбраться.

– Выберусь, потому что возьму вас с собой. Вы там уже побывали однажды. Выбрались же? И еще раз выберетесь. Я же знаю, что сможете!

Закрыв лицо руками, Морган застонал. Затем сел. В окружении дикарей, на лицах которых читалось все, что угодно, – от злобы и подозрительности до правоверного обожания, – что еще ему оставалось, чтобы не расхохотаться от абсурдности происходящего? Наконец он поднялся на ноги, очистил от листвы набрякшие влагой бриджи, соскреб с сапог налипшую глину. И только после этого снова обернулся к Саре.

Отстранив ружье, Морган подошел к ней. Девушка отпрянула, яркие глаза расширились, губы приоткрылись. На мгновение его захлестнуло желание взять в ладони ее лицо, и впиться в ее рот, и любить его до тех пор, пока Сара, как в тот раз на ночной террасе в доме своего отца, не начнет отбиваться от него… Вместо этого, он сгреб девушку в охапку и тряс до тех пор, пока она не охнула и не посмотрела на него с такой странной тоской, что Морган невольно задумался над природой ее гнева.

– А что с вами будет, Сара, если меня убьют?

– Но ведь не убьют. Я верю, что вы проведете нас через все это…

– Верите? Сара, я не Господь Бог!

Я не умею являть чудеса, кто бы вам чего ни рассказывал!

– Но мой отец верил в вас, и эти люди тоже верят. Морган в отчаянии отвернулся и отошел к выступающем над рекой камню. Он долго смотрел на обманчиво спокойную гладь воды, потом, наконец, повернулся к Саре. Девушка ждала тихо и настороженно, на лице ее смешались надежда и отчаяние.

– Ну пожалуйста, – сказала она, голос ее трепетал от избытка чувств. – Мы же без вас не справимся, Морган.

Морган покачал головой. Ей нужен герой, а он не герой. Господи, если б она только знала!

Сара подошла к нему, положила ладонь ему на руку, и Морган заметил, что пальцы у нее такие же затекшие, как у него. Он взял ее ладонь и увидел, что она вся натерта.

– Весло, – объяснила Сара. – Я помогала Кану грести. Морган накрыл ее ладонь своей, легонько погладил подушечкой большого пальца ободранную кожу.

– Вы ведь могли утонуть, – сказал он ей.

– Но не утонула ведь.

Снова отвернувшись к реке, Морган увидел, как большая черная птица взлетает с мелководья и скрывается в ветвях, он тосковал по прохладной чистой воде вместо протухшего пойла для утоления жажды, по целому миру вещей, которых у него никогда не будет – и главным образом, по любви красивой женщины.

– Сделаете? – с тревогой спросила Сара.

– Да, – устало ответил он. – Сделаю.

Прежде чем Морган успел увернуться, девушка обхватила его сзади и прижалась лицом к его спине.

– Как мне вас отблагодарить? – спросила она. Вспоминая их поцелуй позапрошлой ночью, Морган лукаво улыбнулся сам себе.

– О, уж это я придумаю, – шепотом ответил он.

– Вы чудесный.

Дыхание девушки касалось его кожи. Морган закрыл глаза и сглотнул. «Чудесный…»

Глава десятая

Уровень воды в реке продолжал подниматься из-за сильных ливней вдоль склонов хребта Сьерра Тапирапеко, по которому Бразилия граничила с Венесуэлой. Постепенно вода все больше поглощала землю прямо на глазах путешественников.

Тишина и хмурость природы становились просто невыносимыми. Заговорить означало бы потревожить ее покой самым непочтительным образом. Они ловили себя на том, что перешептываются, но даже этим, казалось, они нарушают хрупкое равновесие в окружающем мире. Постепенно путешественники перешли на язык жестов и даже из лодки в лодку сигналы подавали руками, что было не лишено разумности уже потому, что по берегам они стали замечать следы индейцев. Кан и Генри горячо спорили, что это за племя – тхукахамеис или яноамо.

– Тхукахамеис встретят нас как богов. Их женщины будут стремиться отдаться нам, чтобы показать свой восторг от нашего посещения, – объяснил Генри. – А яноамо сварят нас живьем.

Морган сказал:

– Будем надеяться, что это тхукахамеис.

Среди пятен зеленой тени и ярких световых полос из темной стоячей воды на сотни футов вздымались бочкообразные деревья. Чудовищные их корни дыбились, арками выступая над водой и образуя своды не менее внушительные и величественные, чем в готических соборах. Высоко над головой влага конденсировалась на листьях и падала редкой капелью, от которой на черной глади реки там и сям расходились круги.